— Дерьмовые затруднения! Национализированные безобразия — вот что это такое. Дружище, в Америке уже есть радикальные средства против злокачественного белокровия. Изотопы, приятель! Знаешь, что это такое? А у нас только и есть, что ацилпирин…
Еще некоторое время Чермак слушал, потом положил трубку, хлопнул себя по колену и воскликнул:
— Дело дрянь, господа! Ну что ж! Этого следовало ожидать.
Все обернулись к Чермаку, а Людвик открыл глаза, только Шебанек не шелохнулся и по-прежнему вглядывался в карту.
— Не договорились. Совещаются в Граде[5]. Теперь туда пошли коммунисты.
— А почему бы им туда не пойти? — сказал кто-то.
— Дубина! Будет кризис. Хорошенький правительственный кризисик!
Но это ни на кого, казалось, не произвело впечатления. Людвик не выносил Чермака. Из-за его неуемной болтливости. Он постоянно приносил в редакцию какие-то сенсации, сплетни, слушки о министрах, жил чужими связями, обожал пикантные разоблачения, любил заглядывать за кулисы и всюду предвидел скандалы, кризисы. Продажная душа. Даже Геврле не выносил его, несмотря на то что Чермак практически замещал его в редакции. И все же, хотя Чермак был ему неприятен, Геврле говорил, что у него журналистский нос. Бог его знает, что это должно было означать, но Геврле любил метафоры. Однажды он его отругал. Чермак протащил в газету какие-то нападки на коммунистических и социал-демократических министров. Потом газете пришлось давать опровержение.
«Можно многое простить, — вопил тогда Геврле, — но нельзя простить глупость и нерасторопность. Что вы, коллега, при этом думали? Вы знаете, что это у нас не принято? Ведь мы же чешские журналисты! Наш девиз — правда!»
Теперь вот уже несколько дней Чермак пребывает в состоянии экстаза. Предсказывает, что готовится хорошенький номер. Национальные социалисты, мол, договорились с социал-демократами, что возьмут штурмом коммунистический правительственный бастион. Само собой разумеется, что словацкие демократы и народная партия выступают совместно. Чермак жил этим, ничего другого, кроме того, что заготовлял «конфиденциальные» сведения, он не делал. Притом было очень трудно понять, на чьей он стороне. Он принципиально не придерживался какой бы то ни было точки зрения. «Точка зрения — идиотизм, — заявлял он. — Сегодня у тебя одна точка зрения, а завтра ты можешь сменить ее, как меняют шляпу». Он утверждал, что считается только с фактами. Ни с чем другим, только с фактами. Правда, мол, потом всплывает на поверхность, ну так же, как всплывает дерьмо. Он якобы сопоставлял факты, и выходит, что в ближайшее время, но, безусловно, до начала выборов, которые должны состояться в мае, дело дойдет до острого, решающего столкновения между обоими блоками — коммунистическим и «гражданским», как он выражался. Нельзя пока приступать к выборам, так как еще не известно, кто победит. Гражданский блок не может допустить, чтобы коммунисты вторично выиграли на выборах, а коммунисты не могут допустить, чтобы победил гражданский блок. А потому до выборов дело не дойдет — это ясно, как дважды два четыре, братья, товарищи и господа. На сей раз, господа, будут решать не избирательные бюллетени, а нечто иное. Кой-кому придется несладко. Помяните мое слово, голубчики, слово Чермака, и оставьте себе лазейку на всякий случай. Он болтал и болтал. Живем в великую эпоху… Будь она поменьше, было бы лучше.
Что-то все же произойдет. Это подтвердил на вчерашнем совещании Геврле, который, как он сам любил говорить, получал сведения из первых рук.
«Беру на себя смелость заявить, — ораторствовал он, словно перед ним была огромная аудитория, — что в этом году произойдет многое. Мы завершим национальную революцию. А это означает, что с временным состоянием в нашей национальной жизни будет покончено, мы заложим основы для прочного правопорядка. Будет покончено и с политическими и экономическими эксцентричными выходками. В мае должны состояться выборы в Национальное собрание. Но, судя по всему, исход борьбы будет решен еще до выборов. Задача нашей газеты, друзья, — заботиться о чистоте оружия, которым вы будете пользоваться в сражении политических сторон. Правда! Только правда! Чего бы она ни стоила! Мы — независимая газета, и в нашем государстве нам предстоит выполнить важную миссию. Поистине масариковскую[6] и гавличековскую[7] миссию…»
Это было что-то вроде запоздалого новогоднего спича Геврле. В январе он был во Франции, пятнадцатого февраля он вернулся оттуда, вновь околдованный, как он говорил, духом старой демократии. Сразу же, на следующий день после возвращения, то есть вчера, он созвал редакционное совещание. Сегодня должно быть новое совещание. Это означало, что действительно что-то происходит.
6
Томаш Масарик (1850—1937) — чешский реакционный политический деятель, идеолог либерально-буржуазной Народной партии, первый президент Чехословацкой буржуазной республики.
7
Карел Гавличек-Боровский (1821—1856) — чешский поэт и публицист, боролся против церкви и австрийского абсолютизма, однако допускал ошибки в оценке революционной демократии 1848 года.