«К счастью, его арестовали; кто знает, какую подлость он совершил бы еще, — говорил Шебанек. — Он катился очертя голову к коллаборационизму».
Уже в ту пору, когда результат мюнхенских переговоров не был известен, тесть Люстиг собрался уехать из этой ненадежной страны за море. Конечной целью его была Америка, но он решил сперва поселиться в Англии и оставаться там, покуда не разразится война. Видимо, ловкий делец Люстиг, хотя и не был журналистом, оценивал ситуацию гораздо более трезво и в отличие от своего зятя не поддавался никаким иллюзиям. Он меньше говорил и больше действовал. Незадолго до пятнадцатого марта, когда все было уже готово к отъезду, он настойчиво советовал своей дочери и Геврле уехать вместе с ним. Он был очень привязан к дочери, как это обычно бывает в еврейских семьях, и готов был всем для нее пожертвовать, даже посадить себе на шею этого фанфарона, как он называл своего зятя.
«Спрячьте свои теории о нации подальше в саквояж. Я, старый Люстиг, говорю вам: будет война и сейчас самое время сматываться. А саквояж, так и быть, я прихвачу с собой как балласт или бесплатный багаж», — дразнил он Геврле, который с еще большим упорством возражал и стоял на своем. Мюнхен, мол, все разрешил, Гитлер не имеет больше территориальных претензий, расовые ограничения у нас вводить не будут, здесь для этого неблагоприятная почва. В соседней Германии — другое дело, там были предпосылки для развития антисемитизма, но чешский народ, высококультурный и мудрый, никогда не унизится до таких дикостей.
Он уступил Люстигу только в одном — позволил состояние, которое до тех пор было оформлено на имя Диты, переписать на свое имя. Геврле делал вид, что приносит жертву своему тестю. Отдавшись на волю судьбы, Люстиг уехал. Через несколько дней Геврле, очевидно, беспрекословно согласился бы последовать за ним, но было поздно. Оставалась возможность нелегального бегства, связанного с хлопотами и риском, но на это Геврле не решился. С согласия жены он развелся с ней, чтобы сохранить состояние. Правда, из виллы Дита не выехала, она официально числилась там квартиранткой, снимающей у Геврле мансарду. Разумеется, они ничего не спасли, а, напротив, потеряли все. Геврле был в сорок первом году арестован и отправлен в Бухенвальд. Его жене и ребенку грозила отправка в гетто. Она оттягивала ее до последней возможности, а когда уже ничто не могло помочь, даже подкупы, застрелила ребенка, а потом застрелилась сама.
В сорок пятом году Геврле казалось, что вся нация только и ждет его возвращения. И он был несколько разочарован, когда к нему не отнеслись соответственно его заслугам и героизму. Какие только жертвы он не принес родине! Эта обида послужила одной из причин того, что он не восстановил свое членство в социал-демократической партии. Другой причиной была его искренняя уверенность, — которую он не преминул высказать, — что в эти бурные, тяжелые годы правильно предвидели будущее только он и коммунисты. Он серьезно помышлял о том, чтобы вступить в коммунистическую партию, как вдруг в руки ему попала статья, напечатанная в одном из коммунистических журналов. Геврле тут был упомянут среди других как буржуазный журналист, а главное — капитулянт, который своими призывами к покорности играл на руку фашизму во времена второй республики[10]. Геврле усмотрел в этом тяжкое оскорбление. В нем вспыхнула горькая обида и чувство протеста: подождите, я вам покажу, кто такой Геврле! В Бухенвальде он познакомился со многими влиятельными членами национально-социалистической партии. Теперь Геврле стал ее членом и благодаря этому шеф-редактором слывшей независимой газеты «Глас лиду».
В эти февральские дни Геврле показалось, что решается прежде всего вопрос о его будущности. В глубине души он считал место шеф-редактора «Гласа лиду» мало соответствующим его высокому назначению и способностям. Времена меняются, и он, разумеется, здесь не останется, он будет призван выполнять более ответственные функции, решать более значительные задачи, как, например, реорганизация радиовещания, которая произойдет, как только президент назначит правительство из специалистов. Ему было сказано, что нельзя терять ни минуты. «Будьте готовы и примите в своей газете необходимые меры. Предложите нового шеф-редактора или по крайней мере назначьте для начала своего заместителя». Пока что он предпочитал второе. До сих пор он поручал Чермаку замещать его, но официально заместителя у него не было. Конечно, Чермак человек надежный, но неинтеллигентный, лишенный чутья и такта, годится скорей для выуживанья скандальных историй, чем для идеологического руководства газетой. Он перебирал мысленно всех своих сотрудников. Шебанека он отверг сразу же. Это циник без взлета, газетный ремесленник, ко всему еще социал-демократ, что вообще ненадежно. Достаточно небольшого нажима — и из него получится коммунист. Есть еще Янеба — у него живое, бойкое перо, он остроумен, обладает достаточным тактом и нюхом. Правда, в последнее время Геврле был неприятно удивлен его статьями, защищающими точку зрения, которая полностью совпадает с коммунистической. Шеф-редактору посоветовали навести в редакции порядок. Нельзя допускать повторения подобного. Надо отбросить всякую сентиментальность и обращать больше внимания на неорганизованных коммунистов — они опаснее, чем организованные. Видимо, Янеба один из них.
10
Так называлась Чехословацкая республика после Мюнхена вплоть до установления протектората (с октября 1938 г. по март 1939 г.).