Что такое? Откуда в лесу деточки? До деревни ведь вон как далеко! А дай-ка, думает, я их угощу. Ну и дает им пряников да яблок. А детки-то засмеялись да и исчезли!
А это спорики были, колдовские дети. Кто их видит да угостит, к тому счастье приходит.
Бабка-то удачливая была: что только ни задумает, все у нее получается.
Я шла по проселку, загребая сухую пыль резиновыми сапогами. Непонятно, почему я надела резиновые сапоги в такую теплую и ясную погоду. Ни Аглая, ни Деда не удосужились дать совет по одеванию шестилетнему ребенку. Длинный деревянный забор внезапно закончился, и я вышла из узкого переулка на широкую поселковую улицу.
Слева и справа тянулись дома, над заборами краснели рябинки, облетали яблони и только сирени шуршали на ветру пыльными зелеными листьями. Пробежала собака, прокричал петух, женщина в красном халате вышла со двора, увидела меня, раскрыла рот и сразу юркнула обратно в калитку. Дойдя до конца улицы, я не обнаружила ничего интересного, уперлась в череду огородов и развернулась обратно. Навстречу мне шли школьники.
– Смотри, смотри, – сказал один.
Все быстро глянули на меня и сразу сделали вид, что не заметили.
– Ольховские привезли? – тихо спросил другой.
На него шикнули.
Я не стала с ними связываться. Они бы все равно не стали со мной играть.
Улица кончилась, и дорога пошла по пустырю. Высокие сухие травы стояли стеной, над ними летали тонкие серебряные паутинки.
Я смотрела на легкие белые облачка, повисшие в ослепительно-голубом небе. Потом прикрыла глаза и прислушалась.
Дорога сулила прохладные прикосновения миллиардов пылинок и песчинок. Серые воробьи внимательно смотрели на меня с кустов, но думали о своем – у них, у воробьев, все не так, как у людей: соображают они совместно, но при этом постоянно спорят. Маленький кузнечик неуклюже прыгнул и уставился на меня, и я подставила ему ладонь. Он не сел в нее не потому, что испугался, а потому, что у него были другие планы. Мы посмотрели друг на друга и вежливо распрощались.
Я медленно шла, загребая сапогами легкую пыль. Солнце припекало спину и грело затылок. А когда устала, уселась прямо на обочине, среди сухих былинок и пыльных лопушков.
– Мара, – позвал Деда, и я подняла глаза.
Он сел рядом в траву – большой, круглый, в пыльных ботинках, в большом жестком плаще, в серой шляпе с продавинкой посередке. Так мы и сидели. А потом пошли по дороге, и я держала его за руку.
– Деда, а где мы живем?
– Такой вот поселок, – Деда взмахнул рукой. – Называется Прибой.
Прибой! Я засмеялась. Слово-то какое!
– А ты кто?
– Ну… я на заводе бухгалтер.
Я залилась смехом.
– А Аглая тоже бухгалтер?
– Аглая? Нет.
– А кем она работает?
Теперь улыбнулся Деда.
– А ты бедовая! Все тебе сразу скажи да расскажи. Пошли-ка в магазин, мороженое купим. Мороженое любишь?
– Ага!
4
Была я у родителей девочка умная да красивая. Вот выросла и говорю: «Не хочу замуж за цыгана, у меня в городе есть камлытко[10], он гаджо, не наш». Как так?! Родителей не слушать?! Как не пойдешь?! Пойдешь. И сосватали. А жених-цыган по лесу ехал, на него лесина и упала, насмерть повалила. Опять говорю: «Отпустите меня в город к другу моему. Он человек хороший, взрослый». Куда там! Не пустили, снова сосватали. А новый-то жених на свадьбу ехал, да в грозу попал. Ударило в него так, что убило вместе с конем.
Поняли тогда родители – надо отпустить, неспроста это. Но затаили обиду – дочь не к своим ушла. А разве можно на свою кровиночку обиду держать? Ушла девушка, замуж вышла, а деток Бог не дал. Так-то против родителей идти. Потом-то они уж простили, да поздно было.
Я обнаружила их так, как заблудившиеся птицы находят путь в теплые края. Целый день бегала по овражкам и рощицам, лазала в чужие огороды и бросала камешки в болото. Голод звал к теплому чайнику и краюшке хлеба с вареньем, а холодные ноги – к печке и сухим носкам, но я упорно карабкалась по чужим заборам, возилась в скользкой глине и грела грязные руки, засовывая их в рукава пальто.
Я почуяла их издалека и пошла на терпкий запах, на горький дымок, на тусклый свет незанавешенных окон.
Темные дома стояли в низинке. Сизые печные дымки уносило ветром. Студеный ветер трепал белье на веревке.
Я оглянулась назад. Прибоя не было видно, я ушла так далеко, как еще не уходила. Другие родители давно бы бегали окрест с криками. Но только не Деда и Аглая.
С самого начала стало понятно, что эти облезлые жилища отличаются от тех, что я видела. И уж, конечно, не своим внешним видом – видала я в Прибое и похуже. Нет, тут было что-то иное. Потоптавшись сапогами по грязи, я стала спускаться вниз.