Бог свидетель, я люблю тебя, но ты замыслил что-то жуткое».
И Фаустина медленно отправилась в выложенную зеленым мрамором купальню, где ей все уже было приготовлено для вечернего туалета, включая изумрудно-серый шелковый халат и кружевную белую сорочку.
Глава 4
После бурно проведенной ночи на таинственном острове Лесбос, принц проспал до полудня, и сейчас бодрствовал. Он сидел в своей мраморной приемной – огромном зале, выложенном разноцветным мрамором. Только потолок был жемчужно-белого цвета с люстрой в виде букета золотых роз. Вдоль одной из стен живописно располагались статуи Афродиты, Аполлона и столь любимой им Никэ, богини победы, которая резким изгибом своего тела и размашистыми крыльями всегда вдохновляла принца. В самом дальнем углу у камина сидели три лукавых золотых амура, держа наготове луки и стрелы. Скульптор так хорошо сумел выразить намерения этих шаловливых и легкомысленных мальчишек, что всякий раз, когда принц заходил в свою мраморную гостиную, он первым делом подходил к озорникам, гладил их по кудрявым головкам и говорил: «Надеюсь, что я буду вашей первой жертвой». Но амуры молчали.
Сейчас принц ходил взад и вперед по мраморной зале, все больше и больше оттягивая свой отход ко сну. Он вновь и вновь передумывал мудрые слова Сафо, которая искренне желала помочь ему. В его воображении проносились смуглые ручки Сафо, ее уже не очень молодое лицо и его первый, робкий поцелуй, который он совсем не почувствовал, но постоянно вспоминал о нем. А второй поцелуй уже робко отозвался в его сердце. «Меня ласкала так только моя мама, но она умерла. Жаль, что у Сафо нет таких воздушных перчаток, которые были у моей мамы, королевы Маргариты». И принц тяжело вздохнул.
«И еще эти бесконечные тайны моего острова, которые мне надо разгадать. И главное – пройти через это старинное зеркало, перед которым я любуюсь своим телом и получаю от этого наслаждение. Я все понимаю, но ничего не могу с собой поделать. Вот если бы ко мне пришла одна из тех веселых нимф, учениц Сафо, сыграла мне на кифаре и станцевала зажигательный танец, я бы забыл о своем недуге. Что я сказал? Я что, назвал себя больным? Глупости!» – нахмурил брови принц, и его лицо приняло свирепое выражение.
Потом принц подошел к статуе Афродиты и, благоговейно глядя на нее, вслух стал читать свои любимые стихи, сочиненные Сафо:
«Моей матери можно прочесть такую же оду. Она была красивейшей женщиной, от которой я унаследовал свою внешность. Только красота моя проклята! Кроун считает меня чудаком и не поручает никаких дел. И я побаиваюсь его», – с грустью подумал принц.
Белая, украшенная золотой росписью дверь отворилась, и на пороге появился вышколенный лакей.
– Уже поздняя ночь, ваше высочество. Я принес вам халат.
– Положи его на кресло и уходи, – сквозь зубы процедил принц. Ему показалось, что Витторио, так звали лакея, подглядел его мысли, а может быть и еще хуже: стоял под дверью и, хихикая, слушал, как он читает «Оду Афродите».
Витторио положил на кресло алый шелковый халат. После этого он бесшумно покинул покои принца, зная, что чудак Перль всегда одевается и раздевается сам. «Здесь вообще неприхотливые господа», – часто делился Витторио с другими лакеями.
И он был прав, этот Витторио. Принц не любил навязчивого внимания со стороны слуг, да и современная навороченная мода вызывала у него раздражение и скуку. Да ему и не нужно было украшать себя одеждой, ибо люди видели только его синие, как море глаза, черные кудри и летящий стан. Даже принц-матрос выглядел не хуже короля.
Раздевшись и покидавши вещи, принц накинул алый халат и с унылым видом поплелся в спальню.
Он впал в состояние непонятной тревоги и никак не мог вспомнить ее причины. Упрямая игла колола висок, пальцы слегка подрагивали, он весь напрягся и никак не мог вспомнить, что его мучает.
«Что со мной? Что я такое забыл?» – задавал себе вопрос принц, понимая, что если он не вспомнит, то не сможет уснуть. Но память всегда напомнит о себе, либо, показав какой-то предмет, либо подскажет прямо и безжалостно.