К отцу и матери все относились хорошо, потому что они сами были неутомимыми работниками и никогда не отказывали в помощи нуждающимся. Они прилежно посещали церковь и делали посильные пожертвования. Отец на свои деньги укрепил колокольню и тем самым выполнил свой долг перед церковью. Колокольня была предназначена для трех колоколов, но там, сколько я себя помню, висело всегда только два колокола. Существовала даже песенка, придуманная об этих колоколах, о том, как они спорят и пытаются заглушить красивым звуком все колокола в округе. В церкви Холтена было три колокола, в Стентоне в церкви святого Джона — пять, а в Витли — шесть.
В религии мой отец шагал в ногу со временем. Он не был сторонником нового, но приказ короля, который внимал своим епископам, не подлежал для него обсуждению, он просто понимал, что все течет и изменяется. Он был родом из Уэльса, где приняли христианство намного раньше, чем в Англии, он сызмальства воспитывался в католической вере. Отец нам мало что рассказывал о своей холостой жизни, говорил только, что он прямой наследник принцев Уэльских, из чего я заключила, что они — благородного происхождения, но очень бедные. Отец мог прекрасно управляться с топором, значит, в юности ему приходилось часто заниматься физической работой, а в те времена это было унизительным для джентльмена. Моя тетушка Джонс тоже ничего нам не рассказывала о своем детстве.
Земля в Мейноре была очень плодородная и красного оттенка, ее обильно орошал ручей, протекавший возле Ред-Хилл. Примерно две трети земли было занято пастбищами и молодыми рощицами. Часть земли оставалась под паром. Мы начинали обрабатывать землю очень рано, старались хорошо удобрить поля, к примеру, большое поле в Лашере при хорошей погоде могло принести урожай пшеницы стоимостью в пятьдесят фунтов. Мы разбрасывали по двенадцать повозок хорошо перепревшего навоза на каждый акр земли, а еще — золу и отходы пивоварни, иногда старые шерстяные тряпки и носки, нам их почти даром давали в колледже Оксфорда, тряпки эти были насквозь пропитаны потом мальчишеских тел, и ими было очень хорошо удобрять поля.
В Форест-Хилл мы обычно сеяли сначала ячмень, потом горох или бобы, в последнюю очередь пшеницу и смесь ржи с пшеницей, после чего пашня год отдыхала. Пшеницу сеяли последней, потому что если ее сеять сразу после хорошего удобрения навозом, ростки могут заразиться головней. Чтобы не было головни, отец протравливал зерна в крепком соляном растворе. Он никогда не экономил на семенах, сеял по четыре бушеля[21] пшеницы или смеси, или гороха на каждый акр, а бобов приходилось сеять больше.
Отец обычно говорил:
Он не позволял, чтобы сеяльщики проходили поле только раз, заставлял повторять процесс дважды, чуть меняя расстояние между рядами.
Мы использовали плуг с широким лемехом, лошади шли в цепочку, делали ровные борозды, чтобы вся земля была засеянной. Бороны у нас были с двадцатью пятью зубцами, и мы засыпали зерна землей на нужную глубину. Жали у нас серпами с гладким лезвием, ставили небольшие копны, чтобы зерно поскорее подсыхало. Через два дня работники делали нетугие снопы и складывали их домиком по десять снопов, так что нашему зерну дождь был не страшен.
Ячмень отец приказывал сеять, когда листья вяза были с мышиное ушко, а снимали его, когда он повисал верхней частью стебля и начинал слегка желтеть. Его жали тоже серпом и никогда не связывали в снопы, перетряхивали граблями и оставляли на пару дней, чтобы ячмень «дошел», а сорняки засохли. Ячмень потом собирали трезубыми вилами с затупленными концами в небольшие стога, потому что большие сильнее промокают при дожде, а чтобы они высохли, их приходится снова разбрасывать, и тогда пропадает много зерна. Бобы и горох тоже жали серпом и ставили в стога. Отдельные стебли собирали руками, потому что грабли могли вылущить стручки. Домой урожай доставляли на длинных двухколесных повозках, на которых много умещалось. Наши обычаи сеять и собирать урожай сильно отличались от тех, что мне приходилось наблюдать недалеко от Лондона.