«В жены он должен брать девицу (из народа своего). Вдову, или отверженную, или опороченную, (или) блудницу не должен он брать: но девицу из народа своего должен он брать в жены».[41]
Мой народ, как вам известно, мисс, всегда жил в этих местах из поколения в поколение.
— Вы так хорошо ответили на мой вопрос, — заметила я, — что я беру на себя смелость задать вам еще один. Когда я впервые увидела вас в Вудстоке, почему вы сказали, что вас зовут Тиресий?
— Ваш вопрос закономерен, и я на него отвечу без промедления. Я был энергичным и смелым ребенком, а когда мне исполнилось восемь лет, мой приятель внезапно умер, когда мы бродили вдвоем в полях неподалеку от Линкольн-Инн. Решили, что он погиб от чумы, дома меня полностью раздели, и всю одежду сожгли на огне в пекарне, и наголо обрили мои волосы. Меня отправили в комнату, где так накурили серой, что я чуть не задохнулся. Я не заболел чумой, и теперь мне кажется, что мой друг погиб от совершенно другой болезни, но с тех пор многие годы, пока у меня, наконец, не отросли длинные волосы, я себя постоянно плохо чувствовал и был похож на девицу. У меня постоянно болела голова и меня мучили мигрени, и дурной воздух поднимался у меня из желудка прямо в мозг, меня мучили разные фантазии к людям моего пола. У меня был верный друг итальянец, который не так давно умер, и я к нему относился нежно и верил. Я был больше похож на нежную жену, чем на верного друга. Мое сердце желало этого друга, как женское сердце желает любимого мужчину, но нам обоим присуще чувство порядочности, и мы не впали в грех, и поэтому мои воспоминания о нем не связаны со стыдом.
Тиресий, по преданию греков, убил священную змею и поэтому на семь лет превратился в женщину, а когда он снова превратился в мужчину, стал великолепным поэтом. Настоящий поэт может вложить в уста женщине прекрасные речи. Я уверен, что греки в данном случае отмечали не только убийство змеи, а то, что Тиресию были срезаны извивающиеся, как змеи, кудри. В волосах мужчины — его сила и мужское начало. Господь сказал Моисею, говоря о сынах Аарона, что они не должны срезать волосы с головы. Та же самая тайна была связана с Самсоном и иудеями-назаретянами, и может, объяснение этому кроется в истории римлян, которые опрометчиво полностью срезали свои великолепные волосы и тем самым становились похожими на женщин, и по-рабски поклонялись императору, пока не стали жертвами длинноволосых варваров. Следует помнить о тонзуре[42] монахов, которая подействовала на ученость и мудрость. Как только древние греки сбрили свои великолепные кудри, их религия сразу пришла в упадок! Больше того, мы читаем в античной истории, что прекрасные барды нашего острова не позволяли стричь свои локоны, и тем самым не нарушалась их способность предсказания.
Господин Мильтон сделал паузу, чтобы я могла что-то сказать. Я начала говорить, потому что он произнес свою тираду взволнованным и громким голосом, и сказала, что маленьким мальчикам стригут волосы, чтобы они росли еще лучше — как случилось с Самсоном, пока он находился в тюрьме в Газе.
Ему понравилось мое замечание, и он мне рассказал, что когда пишет поэму, то, подобно Тиресию или Гомеру, пьет только чистую воду из источника. Потом он спросил меня, как, по-моему, красивые ли у него волосы?
Я ответила ему:
— Да, сэр. Мне они очень нравятся, не вижу в них никакого изъяна.
Мне показалось, что он ожидал услышать от меня что-то другое, но сдержался. Я не могла ему лгать — волосы Myна были длиннее, и шелковистее, и гуще. Они лежали шелковистой волной и вообще были просто чудесными. Но я ничего подобного не стала ему говорить, а просто заметила:
— Меня часто незаслуженно хвалили за мои волосы и почти никогда ничего не говорили о моих других достоинствах, потому я не могу от души восхищаться волосами другого человека.