— Прошу вас, расскажите еще о нашей проматери Еве, — попросила я. — Неужели ее не мучила совесть, и она не раскаялась?
— Название моей драмы, — сурово заметил господин Мильтон, — не «Знаменитая история Адама и Евы», как вам может это показаться, а «Адам изгнанный из Рая».[43] Адам был создан более совершенным и является протагонистом — главным героем, а Ева — всего лишь второстепенная личность, с чьей помощью он согрешил перед Богом. Она страдает вместе с ним, ведь вначале была его ребром, которое у него взяли во время сна. Но также она его жена, а поэтому является одной с ним плотью. Перед Богом она не отдельная личность, и вина у нее с мужем общая. Она как бы остается всего лишь ребром, как остальные кости, прикрепленные к позвоночнику и к грудине. Конечно, Адам совершил глупость, заявив, что это был грех Евы, а не его самого, и Бог на него за это рассердился. Он напоминал ребенка, плачущего после того, как разобьет чашку или тарелку: «Мамочка, я ее не разбивал! Это сделала моя рука!»
— Значит ли это, — спросила я, — что женщина не совершает дурных поступков, а лишь ошибается вместе с ее мужем?
— Это абсолютно непродуманный вопрос. Важной обязанностью женщины является внимание и послушание мужу, а если он не сможет этого добиться, — что ж, тем хуже для двоих. Конечно, женщина должна подчиняться мужчине, с которым она соединена плотью, и если он станет падать в ад, то обязательно утащит ее с собой, а если мужчина соединен с плохой женщиной, то он может спасти свою душу и отказаться от этой женщины таким образом, как приказывает Библия — вырвать плохой глаз или отпилить дурную руку.
— Это весьма неприятное заключение и предупреждение отцам, что им не стоит выдавать дочерей замуж за слишком принципиальных мужчин.
Чтобы сменить тему разговора, Джеймс поинтересовался у господина Мильтона, на какой сцене тот собирается поставить свою пьесу, так как владельцы обычных театров не станут ставить пьесу, в которой не затрагиваются пикантные случаи, такие, как кровосмешение, убийство или другие неприличные поступки. В наши дни только такие темы пользовались успехом. Кроме того, было хорошо известно, что новый парламент, чтобы отомстить за адвоката, члена парламента господина Уильяма Принна, которому по приказу короля отрезали уши {42} и не позволили распространять его книгу Histriomastix, направленную против актеров и зрителей, пришел к решению вообще закрыть все театры, потому что считал, что их невозможно реформировать.
Пьеса, о которой нам говорил Мильтон, сказал Джеймс, состоит из пяти актов и займет гораздо больше времени, чем обычная драма в стихах или интерлюдия, если даже найдется благородный человек, кто одобрил бы подобную тему и был достаточно богат, чтобы вынести расходы по постановке пьесы.
Господин Мильтон задумался, а затем сказал:
— Я надеюсь, что времена переменятся, парламент прислушается к моему совету — будет заимствовать у древних греков обычай ставить торжественные драматические представления по святым дням. Когда-то подобные представления давались и у нас под названием «Мистерии». Но надо, чтобы это делалось под присмотром парламента, а не давалось на откуп бессовестным и обладающим дурным вкусом компаниям актеров.
— Мне хотелось, чтобы великие трагедии были представлены в Вестминстер-Холле или в Большом зале Церкви Христа в Оксфорде и чтобы надоевшие комические глупости или неприличные демонстрации кровопролития и жестокости были запрещены законом. Таким образом театр обновится, и в таком театре я хочу увидеть свою пьесу.
На этом наш разговор закончился. Мы уже прибыли в Шотовер, решили ехать побыстрее и вскоре подъезжали к воротам нашего дома.
До нашей свадьбы господин Мильтон еще пару раз приезжал к нам из Оксфорда. Он рассуждал на множество тем, а мы были очень заняты приготовлением свадебных нарядов, и мне приходилось терпеть бесконечные примерки. Мне обещали два черных шелковых платья, но я получила только одно, и еще свадебное розовое, в котором я пойду под венец. Эти наряды стоили отцу более шестидесяти фунтов. Когда я получше узнала господина Мильтона, мое отношение к нему не изменилось ни в лучшую, ни в худшую сторону. Я разобралась в его характере, сразу же увидев его в первый раз. Положение Мильтона, выражаясь фигурально, было весьма средним, но он надеялся усовершенствоваться и подрасти, тем самым стать на голову выше, подобно колоссу с острова Родос, любого в любом обществе. Согласившись выйти за него замуж, я подумала, что если он не перестанет себя держать так надменно, то мне нужно будет в семейной жизни держаться от него подальше. С другой стороны, менее амбициозный человек тоже меня не устраивал. И таким образом, я надеялась сохранить свою неувядающую и вечную любовь к Муну. Насколько я была права или ошибалась, вам покажет мой дальнейший рассказ.