Бывшему императору и самодержцу всероссийскому, царю Польскому, великому князю Финляндскому и прочая и прочая вместе с его семейством остается бедовать всего несколько дней. Уже известно место, где зароют его и жену с детьми. О том знают в Москве, Екатеринбурге и… Берлине. Сверхсекретное это дело — расправа над Романовыми. Кайзер и Ленин это даже очень сознают. Потому и не пожалеют сил, чтобы спрятать концы. Казнить — и все, чего там копаться…
В полутемной комнате с замалеванными не то мелом, не то известью окнами бывший русский император записывал в дневник 30 июня:
«Алексей принял первую ванну после Тобольска; колено его поправляется, но совершенно разогнуть его он не может. Погода теплая и приятная. Вестей извне никаких не имею».
Он очень любит своих детей.
А потом они, Николай Александрович и Александра Федоровна, опускаются на колени и молятся, очень долго молятся.
Их судьбы в руках Божьих…
«Я знаю, что Меня считают за Мою веру сумасшедшей. Но ведь все веровавшие были мучениками»[99], — однажды скажет императрица Александра Федоровна, это еще до 1917 г., до отречения.
Конец июня и первые 11–13 дней июля Голощекин в Москве. Чехословацкий мятеж ведет к созданию Восточного фронта. Среди дел, связанных с мобилизацией сил для отпора мятежу, военного комиссара Уральской области прежде всего занимает судьба Романовых.
Можно не сомневаться, какая судьба им уготована после совещания Голощекина с Лениным и Свердловым, но именно до возвращения Голощекина Юровский не предпринимает никаких практических мер по уничтожению Романовых. План, очевидно, существует, и составил его Юровский, как позже он признавался сам. Но план нуждался в одобрении Москвы. Не исключено, что Голощекин уже из Москвы дал знать: есть «добро», приступайте к подготовке.
12 или 14 июля Голощекин возвращается в Екатеринбург. Обстановка тревожная. К городу подступают Сибирская армия и белочехи.
19 июля начнется эвакуация красных из Екатеринбурга.
22 июля дом будет возвращен Ипатьеву[100].
За эвакуацию из Екатеринбурга уйдет 900 вагонов самых разных грузов.
25 июля в город вступят белые.
«В ночь с 24 на 25 июля 1918 года наши войска под начальством тогда полковника Войцеховского, рассеяв красную армию товарища латыша Берзина, заняли Екатеринбург… — пишет Дитерихс. — Город встретил вступление наших войск, как Светлый праздник: флаги, музыка, цветы, толпы ликующего народа, приветствия, церковный звон, и смех, и радостные слезы — все создавало картину ликующего начала весны в новой жизни и настроение великого праздника Воскресения Христова… город едва очнулся от подавившей его последние дни какой-то ужасной, мрачной обстановки смерти, похорон, погребального стона…»
И Ленин, и Голощекин, и кадровые большевики на местах, и «чрезвычайка», уже успевшая загнездиться во всех более или менее приметных населенных пунктах бывшей Российской империи, допускают падение советской власти вообще, не только в полосе наступления сил восточной контрреволюции. Это доказывают и телеграммы Голощекина, Белобородова (при этом Белобородова выдает неграмотность), обнаруженные белыми в Екатеринбурге. Золотой запас города (два грузовых вагона) подготовлен к эвакуации. Не затихает энергичный обмен телеграммами с Москвой: как и что делать в случае падения советской власти. Надо увезти в подполье как можно больше ценностей. Надо причинить максимальный материальный ущерб тому, что остается. Словом, есть о чем поговорить.
И это, безусловно, накладывает свой отпечаток на характер грядущих событий. Романовым уже мстят в сознании утраты власти. Недаром в мгновения расправы среди выстрелов в нижней комнате дома Ипатьева грянет возглас:
— Революция погибает, должны погибнуть и вы!
Это давало как бы дополнительную моральную силу для совершения и оправдания злодейства.
Вспоминая графа Татищева, Михаил Константинович Дитерихс напишет:
«Глубоко благородный и идеально честный, Илья Леонидович, с христианской душой и кротким характером, стал вскоре общим любимцем в среде заключенных в Тобольске…
В камере, в которую попал Татищев, содержалось несколько офицеров, с которыми Илья Леонидович любил беседовать, поддерживал в них бодрость и веру в спасение России, и, несмотря на весь ужас окружавшей обстановки, на грязь, испытываемые лишения и нравственные муки перед неведомой личной судьбой, он остался верным своему Государю и своей присяге до конца…
10 июля Татищев и Долгоруков (князь и гофмаршал двора Его величества. — Ю. В.) были вызваны в тюремную контору… палачи из чрезвычайной следственной комиссии… отвели Татищева и Долгорукова за Ивановское кладбище в глухое место… Там оба верных своему долгу и присяге генерала были пристрелены, и трупы их бросили, даже не зарыв (да пошто на энту падлу силу тратить, белые придут и схоронят. — Ю. В.).