Там же и так же кончили жизнь Нагорный и Седнев (тоже простой матрос с императорской яхты «Штандарт». — Ю. В.)…»
Верные своему долгу и присяге…
Да царские псы, золотопогонники и иховы холуи — да разве ж люди?! Штыки им в глотки! Даешь царство света и братства! Да за трудовой народ и товарищей Ленина и Троцкого!..
За несколько дней до расправы Юровский с Ермаковым[101] и бывшим матросом Вагановым ищут место для сокрытия останков будущих жертв.
Лучше Петра Захаровича Ермакова никто эти леса не знает, а Ермаков, испытанный кадр большевистской партии, не раз участвовал в кровавых «эксах» и знает здесь каждую полянку и тропинку.
Все выверено, учтено, и место назначено. 14 и 15 июля подъезд к нему расчищает сам Юровский с двумя венграми-чекистами. Дело секретное, никто не должен знать, ни один лишний человек…
Итак, последний день жизни семейства последнего российского императора — вторник, 16 июля 1918 г. Завтра уже для них не будет.
Из рассказа Дзержинского о себе[102]:
«…В конце 1906 года арестовывают в Варшаве и в июне 1907 года освобождают под залог (за всю историю ленинской России никого ни разу не освободили под залог. — Ю. В.).
Затем снова арестовывают в апреле 1908 года. Судят по старому и новому делу два раза, оба раза дают поселение и в конце 1909 года посылают в Сибирь — в Тасеевку. Пробыв там 7 дней, бегу (бегут все, кто испытывает в этом потребность. — Ю. В.) и через Варшаву еду за границу. Поселяюсь снова в Кракове, наезжая в Русскую Польшу.
В 1912 году приезжаю в Варшаву, 1 сентября меня арестовывают, судят за побег с поселения и присуждают к 3 годам каторги. В 1914 году, после начала войны, вывозят в Орел, где и отбыл каторгу; пересылают в Москву, где судят в 1916 году за партийную работу периода 1910–1912 годов и прибавляют еще 6 лет каторги (жандармский полковник Мартынов как знаток сыска прав — все светила большевиков были упрятаны за решетку или в ссылку, кроме тех, кто отсиживался в эмиграции: партия была снизу доверху под надзором полиции. — Ю. В.). Освободила меня Февральская революция из Московского централа. До августа работаю в Москве, в августе делегирует Москва на партсъезд (шестой. — Ю. В.), который выбирает меня в ЦК. Остаюсь для работы в Петербурге.
В Октябрьской революции принимаю участие как член
Военно-Революционного Комитета, затем после его роспуска мне поручают сорганизовать орган борьбы с контрреволюцией — ВЧК (7 декабря 1917 года), председателем которого меня назначают.
Меня назначают народным комиссаром внутренних дел, затем, 14 апреля 1921 года, — и путей сообщения…»
Из письма Дзержинского от 27 мая 1918 г. (еще не провозглашен красный террор):
«…Я выдвинут на пост передовой линии огня, и моя воля: бороться и смотреть открытыми глазами на всю опасность грозного положения и самому быть беспощадным, чтобы, как верный сторожевой пес, растерзать врага…»
Вторник, 16 июля.
Утром Юровский приказывает увести в дом Попова Леню Седнева — племянника повара Седнева. Это очень обеспокоило узников.
В семь вечера Юровский вызывает Медведева и приказывает собрать у охранников пистолеты. Нужны двенадцать. Медведев приносит. Юровский предупреждает: ночью будем расстреливать Романовых, пусть команда не тревожится. Всех обойти и предупредить в десять вечера, не раньше.
После полуночи к парадному подъезду тихо подкатывает 4-тонный «фиат». За рулем — Сергей Люханов. Грузовик должен увезти трупы в лесное урочище Четыре Брата. Из кабины вылезают Ермаков и Ваганов.
Интернациональная команда в «доме особого назначения» готова. Судя по составу, народ к крови привычный и за восемь месяцев советской власти уже успел набить руку в мучительствах и казнях. И все же из 12 назначенных расстреливать двое отказываются «стрелять в девиц». Похоже, это «латыши». Вот они и остались в комнате по соседству, где уже ждал австриец Рудольф.
Юровский раздает оружие (пистолеты самых разных систем), у самого же Якова Михайловича — маузер («игрушка» по чину)[103].
«Интернационал» ждет. Царское семейство: Николай Александрович, Александра Федоровна, их дети Алексей, Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия — спит.
101
Ряд историков полагают, что Ермаков в расправе участия не принимал. Но в 1947 г. Ермаков пишет воспоминания как непосредственный участник расстрела (см.: «Огонек», 1990, № 38). Конечно, он мог себе приписывать и то, чего не делал, так как цареубийство в те годы оборачивалось почетом и уважением. Тем более Ермаков, что называется, «не просыхал». Но факт остается фактом: в те годы Ермаков выступает как один из убийц царского семейства. И этого не опровергали высокие партийные чины той огромной области, в административном центре которой он столь успешно «обмывал» революционное прошлое (о нем мне рассказывал нарком легкой промышленности Казахстана Иван Васильевич Курицын, в те годы работавший в Свердловске).
103
В качестве реликвии хранится в московском Музее Революции. Еще бы, из него убиты император и его сын, наследник русского престола. Святыня!