Областную дискуссию организовали в Деловом клубе (весь партактив привлекли, человек семьсот) — это клуб инженерно-технических работников. Зал там вместительный, удобные стулья; и фойе солидное, приятный вестибюль. На первом этаже — столовая и раздевалка. На второй этаж — мраморная лестница в два марша. И только портреты Ленина и Свердлова — другие тогда в голову не пришло бы повесить…
Клуб охранял взвод гэпэушников.
В первый день дискуссии выступил Куйбышев — ну жевал слова! Жиденькие ему за то хлопочки. Тогда ведь, Юрка, по бумажкам свой ум не доказывали. Каждый говорил как умеет и как понимает. Куйбышев зачитал нам и завещание Ленина — смотри, сколь утаивали! Тут же приосанился и объявляет, мол, товарищ Сталин просил передать: недостатки, отмеченные Лениным, он учтет и впредь не допустит ничего подобного, в чем и дает партии клятву… После пожара да за водой…
И уж тут один оратор за другим: только такой работник, как Сталин, способен руководить партией в данных сложных обстоятельствах… Ну наши, из подготовленных и подговоренных. Ты же знаешь, в партии… тьфу, откуда тебе знать, малой ты еще!.. В партии, Юрка, нет свободной жизни — всё на указках и страхе…
Наш Ермаков перед Куйбышевым по части градусных дел — ну щенок: не дыра была в глотке у Валериана Владимировича, а дырища! Без бутылки для него вечер не в вечер. За десять шагов шибает перегаром. Ну отрава, не мужик!.. И не от работы он сгорел — сердце от водки перегрузилось…
Слушаем, зеваем. День морозный, с узорцами по окнам, а в зале тепло, уютно. Ноги вытянешь, в креслице поутопнешь — и в сон морит. Тут бы еще и Машку под бок… За что ценю аппаратно-партийную работу: не надо кайлом махать, спину надсаживать, мотаться за этот самый рублишко как скаженный. Главное — коммунистам установку дать, звонками обеспечить выполнение, при необходимости выступить или проверку учинить… На одно только нужен свой талант: недосказанное читать в распоряжениях начальства — и ты кум королю, зять императору! Вроде паразитов, да?.. А только без этих паразитов замрет ход наших хозяйственных дел, да и самой советской власти. За каждым догляд нужен. Как выпустишь из надзора — врассып дело. Все нужно подхлестывать, показывать, вынюхивать.
Дело у нас, Юрка, не может нормальный оборот иметь. Без партийного надзора непременно или врассып, или вкривь пойдет, а то и вовсе уголовщиной обернется. Нет у нашей советской хозяйственной машины своей внутренней потребности к производству и улучшению — надо направление показывать, стегать, наградами прельщать, тюрьмой грозить…
Сижу я и об этом самом про себя рассуждаю. Вдруг — шум, команды. Что-то не так за окнами. Я сидел в последнем ряду, мне выскользнуть ничего не стоило. Я из зала — и на улицу. Мать честная: наш Белобородов! Выстроил гэпэушную охрану и расхаживает. Мороз градусов на тридцать, а он все в той же кожанке без подкладки: ладный, сбитой — ну гранит! И так громко, отчетливо спрашивает у охраны:
— Вы кому служите, товарищи?
Ему из строя говорят:
— Служим трудовому народу, товарищ народный комиссар!
А Белобородов как рявкнет:
— Не повторяйте глупости! Вы служите авантюристу Сталину![115]
Я, Юрка, разинул рот, глаза вытаращил и кумекаю: «Ну и ну!» А
сам я тоже без пальтишка, в одной косоворотке — и не мерзну. От таких слов любой мороз в жар!
А Белобородов объявляет:
— Слушай приказ! Вам здесь делать нечего! Если мы вместе совершали революцию, от кого вы собираетесь защищать нас?!
И распустил охрану по домам властью народного комиссара внутренних дел Российской республики! Во как! Орел!
Я ходу в зал. Ну, думаю, сейчас будет! А уж в вестибюле, в фойе за ним люди подсматривают, не одному мне интересно. А все же приятно, когда против общей линии есть кому возразить… И вот бывает так в лесу: тихо — и вдруг ветерок потянет, лес и зашумит от края до края. Вот так и Белобородов появился. В зале как ветром плеснуло. А он и бровью не повел, подходит к первому ряду, садится. С пяток ораторов пропускает, слушает, сам не шелохнется — ну гранит!
115
Именно о тех днях вспоминал Троцкий: «Я жил уже не в Кремле, а на квартире у моего друга Белобородова, который все еще числился народным комиссаром внутренних дел, хотя его самого по пятам преследовали агенты ГПУ». Шел 1927 г. Вот в чем, оказывается, причина крушения Белобородова: независимый характер — это одно, а вот дружба с Троцким — это для Сталина не прегрешение, это — преступление, страшнее которого ничего и быть не может.