Мы и они — центры исконной пролетарской культуры и традиций, а по стране основная рабочая масса сырая, вчерашние пахари. Для Сталина они свои: ни самостоятельности, ни сознания; лепи что угодно. Он и стал двигать их по всем направлениям: и в ВЧК-ОГПУ-НКВД, и в наркоматы, и в секретари разного уровня партийных организаций, и в суды… Таких налепил, прости Господи! И взаправду не ум выводил, а лапти…
И знаешь, как отмылись? Арестами, Юрка! Первые аресты членов партии за убеждения — до сих пор ничего подобного не случалось. До этого — выступай с мнениями — и не бойся, не выкрутят руки, а не то что там дырку в башке устроят.
Ленинградскую партийную организацию в значительном большинстве выслали в Среднюю Азию, у нас тоже взяли достаточно. Вождей оппозиции поостереглись трогать, ссылали мелочь, вроде для вразумления, но по сути это было не так. Партия еще не заменилась на сталинскую. С этим в Москве вынуждены были считаться. Еще не настал момент, хотя его всячески уторапливали.
Спустя полгода кое-кого вернули, но ненадолго. Главное — прием с арестами опробовали. Сошел, не поднялась партия! Стало быть, можно! Как в поговорке: „Снесла быка, снесет и теленка“..»
И вышло Белобородову «женевское» награждение. И может, не сама пытка и казнь столь страшны, как подлость полного и лживого забвения. Ну не было такого революционера, не казнил он Романовых, не выполнял волю Ленина, не гнул к земле мятежных казаков, не ставил советскую власть на русской земле…
Так, враг и отброс…
Как я понимаю теперь тот тон и те выпученные глаза Самсона Игнатьевича: находился он среди тех, кто стоял на стульях и просил вразумления у Белобородова. И даже теперь, спустя столько лет, он — в потрясении от Белобородова: одного из тех немногих на его памяти, кто отстаивал свое право не вжиматься в муравьиные формы и ходить на ногах — не ползать на коленях.
На всю жизнь зашиб сердце Самсона Игнатьевича Белобородов.
Была еще у Самсона Игнатьевича любопытная книженция — иначе такие называют амбарными. Бумага синюшная, с кострицей. В книженцию он заносил цитаты. Нет, не Цицерона или Льва Толстого, а только Маркса и Ленина — к другим не питал доверия. Даже Энгельс находился у него на подозрении: недостаточно уважительно отзывался о России времен Крымской войны середины XIX века.
Эту книженцию Самсон Игнатьевич тоже не пускал мне в руки, а лишь полистывал перед носом, поговаривая: «Многое можно успеть, Юрка, коли научен цитатам. Голыми руками, вот так, уже не взять тебя…»
Все же мне удалось подсмотреть на последней страничке удивительную цитатку. Среди марксистских — ну совсем сирота! «Кратковременность жизни мы не получаем, а создаем сами. Л. Сенека, римский философ»
Сколько я знал Самсона Игнатьевича, а встать рядышком с ним побаивался и потому рад был, что не дает он ни этот цитатник, ни царскую книжицу. От обморожения был Самсон Игнатьевич сине-красный, иногда фиолетово-красный или даже черновато-багровый, потому что свою игру давала и водка. Тут Самсон Игнатьевич относился к себе беспощадно. Надо полагать, жизнь самым прямым образом зависела от поступления огненной влаги. Оттого щеки и подбородок походили цветом на мясной фарш. А уши! Во что же их превратил мороз в здравнице под Калинином! Почти до плеч висели какие-то плоские, дрябло-пухлые оладьи с рыжеватыми пучками волос. Они у него начинали зябнуть уже с градусов пяти тепла. И уже по теплу он начинал носить ушанку, а ежели кокетничал (то есть терпел, не утеплялся ушанкой), то тер уши каждые пять-шесть минут — так они у него нуждались в тепле. От мысли, что с возрастом и у меня может обозначиться нечто похожее, мне становилось неуютно.
И вообще Самсон Игнатьевич был очень чувствителен к холоду. Я даже подозреваю, что и цветы он любил не только из-за красоты: не могут они, как и он, без тепла и солнца.
Но почему «любил»? Самсон Игнатьевич и сейчас холит их на своей Пехотной улице, ибо переехал и живет теперь на Красной Горке и, несмотря на преклонные лета, весьма бодр. Мы с ним нет-нет да столкнемся.
А в далекие военные годы все жалели Самсона Игнатьевича, принимая его безобразие за боевое увечье. И, к моему стыду, Самсон Игнатьевич этим широко пользовался: никогда не выстаивал многочасовые очереди, ходил через офицерские служебные двери, отоваривая свои карточки, и всячески показывал всем, что много и тяжко страдал за общее дело.
19 июня 1905 г. государь император принял представителей московского объединенного съезда земств и городов — 14 человек, среди них будущий первый глава Временного правительства князь Г. Е. Львов[116], а также князь С. Н. Трубецкой, профессор Московского университета, маститый философ.
116
В 1905 г. князь Львов был председателем тульской губернской управы и главой общеземской организации помощи раненым и больным.