Кроме славян, в лагерях для военнопленных, по данным Женевской комиссии Красного Креста 1919 г., возглавлявшейся Жоржем Монтандоном, томились за одним только Уралом 148 тыс. австрийцев и мадьяр, а также восемнадцать с половиной тысяч немцев и три с половиной — турок[126]. За эвакуацию бывших пленных австрийцев и мадьяр взялись лишь со второй половины 1919 г. Их столько к этому времени голов посложило в нашей Гражданской войне! Любая колчаковская часть таскала за собой несколько десятков немцев и австрийцев поварами, денщиками и вообще подсобными рабочими, а за красных сражались целые батальоны, бригады из бывших пленных, густо служили они и в чека. Но основная масса пленных держалась особняком, кроме славянских национальностей, и ждала эвакуации домой, в Европу.
За годы мировой войны число пленных, отправленных за Волгу, превысило полмиллиона, и лишь половину из них вывезли в Европу. В разгар нашей междоусобицы пленные десятками тысяч погибали в лагерях от истощения, тифа, дизентерии. До них ли было, коли русский русскому кишки наматывал…
После хлопот Масарика наше правительство весной 1918 г. разрешило легиону следовать во Владивосток — торопились братья славяне. Немцы тужились ход войны изменить. Самые бои завязывались. В те первые июньские дни восемнадцатого года немцы едва не схарчили Париж, всего 80 километров не дотянули. Потери англичан и французов на реке Эне достигли 127 тыс. человек; немцев, хотя они наступали, — 98 тыс.
К сражению на Эне легион, конечно, не поспевал, а вот к будущей знаменитой битве на Марне, гляди, и подгадал бы. С середины июля и до 4 августа союзники потеряли 101 тыс. солдат и офицеров, немцы — 60 тыс. Самсон Игнатьевич знал даже про немецкого саперного гауптмана. Его будто бы за сутки-двое до наступления выкрали французы. Гауптман и выдал время первой атаки. Обернулась эта трусость гауптмана, почитай, провалом всего наступления. А как иначе? Ударили немцы по пустому месту, потом напоролись на такой шквал — на карачках полезли назад…
Об Амьенской операции Самсон Игнатьевич и не слыхивал, хотя она в несколько дней сократила численность союзных войск еще на 60 тыс. За этой операцией последовало общее наступление Антанты, а немного погодя и капитуляции Германии.
Оказывается, потери Германии на Восточном фронте в первую мировую войну были куда больше потерь на Западном фронте с 1914 по 1918 г. Об этом писал германский авторитет в военной истории генерал Блюментрит. Генерал был крупным штабным чином в гитлеровской армии.
Естественно, Германия использовала золото не только для разложения России. Однако во всех других случаях это не принесло ожидаемого результата.
«Наша агентура имела лишь очень небольшой успех, — пишет в книге воспоминаний фон Гинденбург. — В борьбе между нами и противниками в этой области немецкое золото не помогло. Мы знали, что по ту сторону борющегося Западного фронта сидит правительство (французское. — Ю. В.), лично исполненное ненавистью и мыслью о мести и беспрерывно подстегивающее народ…
Франция истекает кровью из тысячи ран… Ни одного слова и ни одной мысли об уступке…»[127]
Эти слова фон Гинденбурга могут служить косвенным доказательством использования золота против России, то есть для финансирования Ленина и его партии. Фон Гинденбург сокрушается: здесь, на Западном фронте, золото не разложило тыл Франции, не подтолкнуло левые силы к борьбе с собственным правительством. Звучит не высказанное прямо сожаление: не получилось, как с Россией. Экая досада!..
На престарелом Гинденбурге лежала определенная вина за укоренение национал-социализма в Германии.
По советским источникам, Чехословацкий корпус формировался из военнопленных австро-венгерской армии, а также русских подданных чешского или словацкого происхождения. Корпус подчинялся чехословацкому Национальному Совету во главе с Масариком, созданному в 1916 г. в Париже (вскоре в России возникнет филиал Национального Совета).
В апреле 1917 г. была сформирована Первая дивизия, в июне — Вторая. Их свели в корпус. Осенью 1917 г. дивизии разместились на Левобережной Украине.
Кое-что о корпусе уточняет и мистер Локкарт:
«Они (чехи и словаки. — Ю. В.) не любили царский режим, который отказывался признать их как самостоятельную национальность. Они были демократы по инстинкту, сочувствовали русским либералам и социалистам-революционерам».
126
См.: Montandon G. Deux ans chez Koltchak et chez les Bolcheviques. Paris, Librairie Felux Alcan, 1922.