Мартын Иванович был не просто практиком, а и святителем «женевского» дела. В 1921 г. сдал дела новому председателю чека Украины и срочно вернулся в Москву, в центральный аппарат ВЧК, где занял пост заведующего Секретным отделом.
ВЧК продолжал бессменно руководить Мундыч, а делами ее управлял обходительнейший Генрих Ягода — будущий верховный глава ОГПУ-НКВД, третий после Дзержинского и Менжинского вождь синего воинства.
Тогда же, в 1921 г., в Госиздате Мартын Иванович напечатал свою знаменитейшую книгу «Чрезвычайные Комиссии по борьбе с Контр-Революцией»[132] — почетно первую и самую ценимую в многотысячной серии книг о ВЧК-КГБ.
На странице 8-й Мартын Иванович дает пояснения:
«Чрезвычайная Комиссия — это не следственная комиссия и не суд. И не трибунал…
Он (орган. — Ю. В.) врага не судит, а разит. Не милует, а испепеляет всякого, кто с оружием в руках по ту сторону баррикад и кто ничем не может быть использован для нас…»
На странице 25-й Мартын Иванович обещает (все-таки учитель по профессии):
«Когда нам удастся сломить контрреволюционный натиск и получить передышку, ВЧК откажется от негласного разбирательства дел и передаст их на слушание ревтрибуналам».
На странице 27-й Мартын Иванович определяет и место ВЧК в строении власти:
«ВЧК, как орган чрезвычайный и временный, не входит в нашу конституционную систему… Поэтому сейчас ВЧК числится при Совнаркоме».
В Приложении Мартын Иванович без всякой задней мысли приводит и циркулярные письма ВЧК, среди них и письмо от 17 июня 1920 г. с такой постановкой задачи:
«ВЧК снова предписывает вам, дорогие товарищи, уделить самое усиленное внимание вопросам транспорта, продовольствия, военному делу и антисоветским партиям, которые должны быть обезврежены и сведены на нет…»
«Дорогие товарищи» — это работники ВЧК всей России.
Не книга, а клад — вся роспись всероссийской жизни.
«Ничем не может быть использован для нас» — это значит, будем гнать в могильный ров добрую часть России, ибо нет от нее прямой вещественной пользы.
«Негласное разбирательство» — оно и было, и остается узловым, заветным приемом «женевской» гадины. В этом поклянется каждый русский и по ту и по сю сторону баррикад. Что до «ревтрибуналов» — так это те же «женевцы», даже гримироваться не надо: там клеить усы или парик ладить…
«Не входит в нашу конституционную систему» — «женевская» тварь была, есть и будет находиться вне конституции, ибо это — «разящий меч»…
«Антисоветские партии… должны быть обезврежены и сведены на нет» — так все партии (все до единой, в том числе и любые политические организации) были к 1921 г. объявлены антисоветскими. Стало быть, все — и под корень. Все без права жительства на этом свете, кроме РКП(б) — КПСС. Как первоочередную задачу, сверхважную, отчеркнул ее заведующий Секретным отделом в книге.
Что и толковать, впечатляющий документ оставил для потомков Мартын Иванович. Он, кстати, все на себе испытал: и обещанную гласность разбирательства, и конституционную деятельность «карающего меча», и еще много-много чего, а после, как не могущий быть использованным (ну никак не приладишь Мартына Ивановича ни к чему!), сгорел в чреве «женевской» твари, ибо она «не судит, а разит; не милует, а испепеляет…».
А ведь какой работник был, даже со всеми пел «Широка страна моя родная».
И то не лишено правды: с первых дней существования взяла «женевская» тварь и свою самостоятельную линию, независимую от партийных вождей, так сказать, учитывала и собственный интерес. Так, она, не уведомляя Ленина, арестовала его активнейшего исполнителя целого ряда поручений — Резникова.
Ленин совершенно случайно прослышал о мытарствах Резникова на Лубянке и даже более того — об угрозе расправы. Первопричиной ареста, как выяснилось, послужила самостоятельность суждений и поступков арестованного. На это Ленин заметил:
— Ну, знаете ли, товарищи, если такие люди, как Резников, числятся в контрреволюционерах, тогда мы все — контрреволюционеры!
Резников избежал расстрела буквально в последние минуты. А сколько, значит, легло вот просто так — вообще без вины, даже надуманной! Да что я пишу? Миллионы и легли без вины, даже надуманной. Все десятки миллионов, без исключений.
132
Тираж этой чрезвычайно ценной для историка книги (ныне величайшая редкость) составил 10 000 экземпляров.