Не начни пятиться «Народная Армия» перед красными, ни за что не согласился бы Комуч на объединение с каким-то самозвано-захудалым сибирским правительством. На Москву метил Комуч, в Минины и Пожарские…
Итак, 23 сентября Комуч уступает власть Уфимской директории — ее выбрали на Государственном совещании в Уфе. Открыла совещание почтенная Брешко-Брешковская: та самая — и «бабушка русской революции», и член ЦК партии социалистов-революционеров, и верная сподвижница (когда еще!) знаменитого Григория Гершуни — сурового вдохновителя неограниченного террора против царских администраторов. Упокой, Боже, его провизорскую душу.
Несмотря на преследования, поношения в печати, аресты, тюрьмы, каторги и вообще склочно-мытарственную жизнь, Екатерина Константиновна благополучно достигла девятого десятка и упокоилась аж в Чехословакии за пять лет до второй мировой войны.
Вместе с Виктором Михайловичем Черновым, Михаилом Рафаиловичем Гоцем, Григорием Андреевичем Гершуни и Марком Андреевичем Натансоном стояла Брешко-Брешковская у колыбели партии социалистов-революционеров.
Благословляла она на теракты Балмашева, Карповича, Каляева, Сазонова. Шли эти одержимые с бомбой и маленьким браунингом против полчищ жандармов и сыщиков. Была она для них в этом деле матерью, почти святой…
Ее жизнь — как авантюрный роман. Ведь самых главных террористов из азефовской организации лично благословляла на кровь, муки, эшафот. Вроде иконы и хоругви была у эсеров. Недаром к ее ручке столь благостно прикладывался все тот же Александр Федорович Керенский. И как же любила в письмах словечки: «хлопчик», «хлопец»!..
А того самого Гершуни загнал в ловушку виртуоз политического сыска, талант и самородок, «звезда» первой величины среди жандармов — Александр Иванович Спиридович, дворянин высшей пробы, бывший бравый гвардеец и вообще завидный жених. Считай, в самые цветущие годы овдовел. Разрядил в него обойму большевистский осведомитель охранки (в досаде за свое предательство, надо полагать). С пяти шагов разрядил.
Александр Иванович без какого-либо серьезного ущерба для здоровья осилил все три раны. Государь император заметит его и приблизит… Гляделся Александр Иванович фертом: браво закрученные усы, мундир с иголочки…
А Григорию Андреевичу Гершуни привесят смертный приговор. За ним числились организации убийств министра внутренних дел Сипягина и губернатора Богдановича, а заодно и неудачное покушение на губернатора Оболенского. В революционную заваруху девятьсот пятого смертную казнь Григорию Андреевичу заменят на пожизненное заключение, и почти сразу даст тягу он из богомерзкой акатуйской тюрьмы в Китай[139]. Поживет еще в милой Швейцарии и отправится на вечное свидание к убиенным губернатору Богдановичу и самому министру Сипягину, но успеет, однако, исповедаться в воспоминаниях.
Меньщиков писал в третьей части своей «Охраны и революции»:
«В 1908 году русская политическая эмиграция в Париже торжественно хоронила известного социалиста-революционера Гершуни. В числе лиц, несших венки за гробом покойного, выделялась видная фигура молодого человека с благообразным лицом и длинными волосами. Некоторые спрашивали: кто это? Да разве не знаете! — следовал ответ. Это художник Праотцов. Вы не видели его картину «Голгофа», на которой в виде распятых изображены Желябов и его товарищи?
Я лично этой картины не видел, но автора ее встречал. В 1902 году я был в Киеве. Зубатов поручил мне повидать жившего в этом городе бывшего секретного сотрудника Московского охранного отделения Праотцова, находившегося в то время «не у дел». Раза два я встретился с этим сотрудником в квартире старшего филера Зеленова, с которым он вел сношения. Праотцов в одно из свиданий принес листки местной группы рабочеземцев (Канавец и др.) и даже показал находившуюся в его распоряжении печать киевской организации социалистов-революционеров. В том же году в Киеве было учреждено охранное отделение; Праотцов вошел в состав его агентуры и, как мы увидим позже, около двух лет содержал конспиративную квартиру Гершуни (в Десятинном пер.) — того Гершуни, на которого он тогда доносил и гроб которого потом сопровождал на Монпарнасское кладбище…»
В памяти «сине-голубого»[140] Александра Ивановича Спиридовича этот легендарный террорист останется круглолицым, лысоватым со лба, улыбчивым и с горящими глазами. Покажется он (Гершуни) Александру Ивановичу вовсе не дьяволом с сокрушающей волей, а, скорее, жидковатым, не очень расположенным к самопожертвованию, но зато чрезвычайно искусным в убеждении других на подобного рода возвышенные акты. Во всяком случае, в лапы Александра Ивановича он попал размягченно-безвольный, без всякой попытки к самообороне — ну совсем огорченно-потрясенный.
139
Борис Николаевский пишет в «Истории одного предателя» (М., «Высшая школа», 1991): «В бочонке с квашеной капустой его вывезли с двора далекой Акатуйской каторги… Его путешествие по Америке было настоящим триумфальным шествием: на многотысячных митингах и на торжественных банкетах в его лице чествовали русскую революцию и ее борцов за их подвиги и страдания».