3 марта в Вырице Николай Иудович получает приказ от Родзянко вернуться в Могилев.
Приказ от… Родзянко! Не государя императора, а… Родзянко!..
5 марта генерал возвращается в ставку со своим батальоном георгиевцев. Так и не сгодилась удаль солдат-героев, опробованных всеми смертями войны. Не примкнули штыки, не пошли на толпу: «Длинными… коли!» Не омочили руки братской кровью. Таков был умысел Господень.
Генерал выходит из вагона на перрон Могилевского вокзала. Офицер из ставки ждет с автомобилем для доклада генералу Алексееву. Что там докладывать, а вот спросить есть что…
Рухнула империя. Распоряжения отдают… Гучков, Родзянко!!
Для Николая Иудовича это конец всему. Он и дороги не видит, ступает по привычке — сколько уже езжено и хожено по этому перрону и дороге от вокзала. Опускается на мягкие подушки сиденья автомобиля.
Конец всему…
Зачем была жизнь?..
Улицы Петрограда оглашает медь «Марсельезы». Это оркестры гордости империи — лейб-гвардии Его величества полков, а ныне первых полков революции.
Дипломатические представители иностранных государств заявляют о готовности вступить в деловые отношения с Временным Комитетом Государственной думы.
В десять утра Рузский на докладе у государя императора. Ответственное министерство — суть беседы. Сам факт такого министерства — потеря государем императором уже почти всех прав, ибо не он будет управлять страной через своих министров, а Дума, которая станет назначать министров, даже не спрашивая его, «хозяина земли Русской». Нет, он не может согласиться: за этим — изживание самодержавия. Нет! Нет!
Однако Рузский неумолим: в Петрограде как власть уже действует Временный Комитет Государственной думы.
Нет слов, более ненавистных для Николая, нежели «Государственная дума». Почти все царствование — а он уже царствует 22 года, и здоровья еще может хватить на добрых 30, а то и больше (аж до 1950 г.!) — Дума пытается узурпировать его права — священные права русских государей, право тысячелетия… И самое трагичное — нет сейчас с ним жены, самой верной советчицы и опоры в любых делах. Он, законный государь, не может проехать к себе в Царское Село! Бунт! Измена!..
Господи, помоги и помилуй!..
А в этот час Александра Федоровна, отойдя от занемогших детей, им полегче, жар спадает, наспех пишет мужу. Она ничего не знает о нем.
«Мой любимый, бесценный ангел, свет моей жизни!
…Я хотела послать аэроплан, но все люди исчезли… Все отвратительно, и события разворачиваются с колоссальной быстротой. Но я твердо верю — ничто не поколеблет этой веры — все будет хорошо… Ясно, что они хотят не допустить тебя увидеться со мной прежде, чем ты не подпишешь какую-нибудь бумагу, конституцию или еще какой-нибудь ужас в этом роде. А ты один, не имея за собой армии, пойманный, как мышь в западне, что ты можешь сделать?.. Может быть, ты покажешься войскам в Пскове и в других местах и соберешь их вокруг себя?..
Два течения — Дума и революционеры — две змеи, которые, как я надеюсь, отгрызут друг другу головы, — это спасло бы положение. Я чувствую, что Бог что-нибудь сделает… Я сейчас выйду поздороваться с солдатами, которые… стоят перед домом… Сердце сильно болит, но я не обращаю внимания — настроение мое совершенно бодрое и боевое. Только страшно за тебя…»
А императрица скроена покрепче. Она готова обратиться к войскам, будь на месте супруга — кинулась бы поднимать их. Пусть смертельно рискованное в тех условиях решение, но эта женщина готова искать это самое решение, готова к борьбе. Не ждать милостей от судьбы, а попытаться вырвать силой.
«…Настроение мое совершенно бодрое и боевое».
«Отгрызут головы» — это чрезвычайно точно подметила Александра Федоровна. Примутся отгрызать уже с лета этого самого года… дабы начисто отгрызть одну, думскую, то есть буржуазно-республиканскую… большой ленинской землей… простите, змеей… Октябрь семнадцатого: «Декрет о земле»!..
«…Как мышь в западне, что ты можешь сделать?..»
Генерал-адъютант Рузский тоже уверен: ничего. И генерал-адъютант Алексеев тоже к этому склоняется. И большинство первых генералов вместе с ними, точнее — заодно с ними… Только один на всей Руси генерал не отвернулся от своего повелителя. Имя ему — Келлер[58]. Генерал телеграммой дает знать о готовности идти со своим кавалерийским корпусом на выручку. Разорвать огненный круг! Грудью прикрыть своего повелителя и Верховного главнокомандующего! Боже, царя храни!..
58
Накануне первой мировой войны граф Келлер командовал 10-й кавалерийской дивизией 10-го корпуса, и уже тогда вверенное ему соединение славилось высокой выучкой. Брусилов отзывался о графе Келлере как чванливом и неумном. "Он был храбр, но жесток…" Храбр, но жесток!