Струи дыма задумчиво уплывают ввысь… Солнце застряло где-то между горами, но живым заревом оповещало мир, что вот-вот выйдет к нему. Природа затаила дыхание. Багровая рябина и сморщенная бурая ольха смотрятся в дремлющую заводь. Недолго им любоваться своим осенним нарядом. Скоро жгучий мороз опалит листья, деревья оголятся и будут всю долгую зиму зябко трепетать под ударами злых ветров. А вот из чащобной темноты и сырости поднялись ели. Они угрюмо, с молчаливым ропотом стерегут тишину. Легкий морозец холодной струей врывается в грудь и бодрит дряблое тело старика.
Полуна что-то тревожило. Он привычно закинул за спину одностволку и осторожно вышел к реке.
На противоположном берегу задергались нижние ветки рябины, это белка рвала обвисшие гроздья ягод. «Знает, когда собирать ягоду, — сладка рябина после заморозков», — усмехнулся старик. На дымчатой спине белки кое-где рыжел летний мех. «Какая ты некрасивая», — старик улыбнулся. Как бы стыдясь, что ее застали в таком неприглядном виде, белка юркнула в кусты.
В глубине рощи настойчиво дзенькает сиротливая синичка. Над головой старика на оголившихся ветвях черемухи сидят будто грибки-наросты два притихших розовых рябчика. Душа Полуна сейчас, как поверхность широкой заводи в тихую-тихую погоду, достаточно легкого ветерка, и побежит по заводи рябь и уничтожит зеркальную гладь. Грубый выстрел в такой волшебной тишине разом убил бы мирное настроение старика.
Полун шагнул к реке, чтобы студеной водой освежить слезящиеся глаза.
В воде он увидел свое отражение. На него глядел старик с белыми, торчащими во все стороны волосами. На морщинистом, как кора старой лиственницы, лице и в потускневших глазах — испуг и удивление, потрескавшиеся губы полуоткрыты. Старик, древний старик!
Полуну очень много лет, но его и сейчас, как в молодости, влекут ели со снежными воротниками и острым дурманящим запахом смолы, мягкие вмятины соболиных лапок на свежем снегу.
Наступает тиф — сезон дороги. Скоро в тайгу. Как только приходила мысль о зимней охоте, старик начинал суетиться, хотелось вот сейчас, сию минуту, оказаться на охотничьей тропе.
Всю зиму Полун будет жить в тайге, ставить ловушки и просить Курига быть доброжелательным к нему. Полун не позволит себе просить только черных соболей. Он никогда не был алчным. Его никто в этом не обвинит.
Долгое время он рыбачил в артели. Сколько рыбы выловил он с бригадой! Никто не сосчитает, сколько выловил.
Очень давно предок Полуна перевалил Сахалин по ветру Конгр[53] в сторону восхода солнца через высокий хребет Арквовал. Он вышел на солнечную долину, густо поросшую могучими тополями. Быстрые студеные струи, обгонявшие его на всем пути, соединившись, превратились здесь в большую реку. Тот человек беспредельно обрадовался своему открытию — тысячи и тысячи лососей нерестились на многочисленных галечных плесах. И назвал человек открытую им реку «Тым-и!» — нерестовая река.
Предки сегодняшних нивхов заселили Тыми, потому что она была богата рыбой. Теперь рыбы стало меньше. С каждым годом она убывала, и это тревожило старого Полуна из рода Кевонгун.
При новой жизни русские научили нивхов кормиться не только дарами природы. Они научили их копать землю, класть в ямки картошку. Полун, как и другие нивхи Тыми, неохотно учился новой работе, но все-таки иногда в руки брал тык[54] и поливал свой небольшой кусок земли. Каково же было его удивление, когда из одной лунки, куда в начале лета он бросил две картошинки, осенью достал целых восемнадцать!
Многие нивхи в поселке привыкли к земледелию и образовали нивхский колхоз, а Полун так и остался рыбаком и охотником.
Старик заметил, что у него появилась непонятная нежность ко всякой живности. Он теперь не закапывал живых щенков в снег… Выкормив, дарил их односельчанам. Пусть будет больше собак.
Сородичи не могли не заметить странностей в поведении Полуна. Во время хода кеты древний Кевонг выходил до восхода солнца на нерестилище и подолгу, ссутулясь, сидел неподвижно на берегу. Что его тянуло туда, о чем он думал на берегу реки, никто не знал. Наверно, он и сам не мог бы сказать, зачем приходит к нерестелищу. Он ласково и грустно смотрел на нерестящихся рыб, и по его лицу лучиками разбегалась улыбка, свойственная добрым душам.
Его ужасала мысль: «Лосось может исчезнуть!» Она не оставляла его, поднимала с топчана, на котором он проводил большую часть времени, выгоняла на улицу, и старик подолгу бродил, не зная, что предпринять. Эта мысль беспокоила, наверное, не только его.
Недалеко от старинного нивхского селения Тлаво русские люди построили странные дома. Говорят, там выводят из икры кету. Но Полун туда ни разу не ходил.
Когда всяким людям с плохими мыслями запретили ловить кету, Полун радовался всем сердцем. И все же ему приходилось сталкиваться с бесконечно жадными людьми, которые сотнями вылавливали кету, брали икру, а тушки выбрасывали. Каждый раз при встрече с нйми у него закипало все внутри.
В это лето, как раз перед ходом кеты, словно пожар в сухостойном лесу, распространился слух: древний Кевонг стал рыбнадзором. Все были удивлены. Зачем нивху становиться рыбнадзором? Какое ему дело до того, что другие ловят рыбу? Нивху-то никто не запрещает ловить рыбу на юколу.
— Полун, наверно, порезал обе свои сети, — посасывая трубки, издевались сородичи.
А Полун набивал обгорелую трубку махоркой, закуривал и делал вид, что не слышит этих слов.
Браконьеры поначалу всячески пытались задобрить старика, но тот хладнокровно наказывал их. Они стали угрожать ему, что поймают где-нибудь и утопят. В ответ Полун только ухмылялся.
С тех пор, как новый рыбнадзор отвадил браконьеров, оштрафовав одних и отдав под суд других, на нерестилищах стало спокойно. И на душе у Полуна было хорошо. Его походка приобрела уверенность.
…Но в это утро тревога не покидала его. Он все смотрел в воду и вот увидел пару лососей. Каждый раз, увидев рыбу на нересте, Полун преображался. Даже будучи не в духе, он вдруг начинал весело щуриться: его радовало, что он, древний Кевонг, оберегает потомство лососей.
Полун прошел немного вверх по реке, остановился у мелкого плеса-нерестилища. Плес кипел от лососей.
Старик наклонился над водой. Вот большая брюхатая самка. У нее левый плавник истрепан. А у самца на боку багровый рубец. Какое расстояние им пришлось пройти из далекого океана в верховья Тыми? Никто не считал. По дороге их поджидали японские железные крючки, стеной стоящие в море, длинные сети, зубы морских животных. Многие их сестры и братья не дошли до заветных нерестилищ. А они дошли. Израненные и избитые, добрались они до места, где должны оставить после себя жизнь. Полуну хочется погладить жесткой рукой каждую рыбину. Ласки у него хватит на всех.
Самка плывет тихо-тихо, выбирает место для своих икринок. Со стороны к ней подплывает длинный самец. Но на него набрасывается самец с израненным брюхом, хватает огромной пастью. Тот стрелой пролетает вверх по течению, а израненный возвращается к своей самке. Она не спеша выбирает место. Самец торопит ее, тычет крючковатым носом, кусает. Самка ускользает от его острых зубов.
Но вот она остановилась, прижалась к гальке, плавниками щупает дно. Место ей понравилось. Хвостом ударила по гальке. Течение потянуло, как пыль, поднятый ил. Под самкой образовалась лунка. Самка замерла, лишь хвост подергивается нервно. И вот в ямку золотистой струей потекла икра!
Струя! Еще струя! В каждой икринке играло по солнцу, а икринок — сотни. Вода, казалось, до упругости пропиталась солнцем, и рыбы плавали в солнце.
Сердце Полуна забилось сильно и радостно. Он видит начало жизни! Вот они, тысячи будущих кетин!
Самец нетерпеливо вился вокруг, устрашающе разевая пасть, предупреждая других самцов. Наконец, вяло вильнув хвостом, самка отодвинулась в сторону. Самец стремительно занял ее место. Белое мутное облачко закрыло искрящуюся икру. Затем самец принялся бить хвостом по дну, заботливо загреб ямку — колыбель своих потомков.