Она открыла глаза и уставилась на черную яму, которая была потолком: мысленным взглядом она снова видела блеск белой эмалевой краски и пот, заливавший лицо Габриэля, словно слезы.
Виктория узнала прикосновения Габриэля. Она никогда не будет полной без них.
Приподняв ноги над кроватью, Виктория села.
И сморщилась.
Она чувствовала себя так, словно в ней была пробита дыра.
Она чувствовала себя так, словно ее сердце было вырвано из груди.
Она не просила этого… Писем. Боли.
Наслаждения.
Виктория прошла в ванную. И вспомнила…
«Я замерзла. Мне кажется, что я никогда больше не смогу согреться».
Габриэль согрел ее, сначала одеждой, а потом своими пальцем, губами, языком, bite.
Виктория ступила в медную ванну. И вспомнила…
«Душ для печени»… Он нужен не для того, чтобы массировать печень?
— Нет.
— Этот душ возбуждает мужчин?
— Не в такой степени, как женщин.
Виктория встала под поток обжигающе-горячей воды. И вспомнила…
«Я помню, как в первый раз увидел женщин вот так.
— Что ты подумал, когда увидел ее… вот так?
— Я подумал, что если у мужчины есть душа, она находится в женщине».
Виктория намылилась. И вспомнила… каждое место, которого коснулся Габриэль. Ее губ. Языка. Щеки. Грудей.
Клитора…
При воспоминании клитор Виктории запульсировал.
Пульсировал ли при воспоминаниях Габриэль?
Ее половые губы набухли; они излучали жар. Он назвал ее влагалище portail.
«Мне нравится, как ты произносишь моё имя.
— Как именно?
— Словно ты веришь, что у меня есть душа».
Виктория быстро смыла мыльную пену и насухо вытерлась полотенцем.
В щетке Габриэля не застряло ни темных, ни светлых волос. Все свидетельства их соединения уничтожены.
Его зубная щетка была влажной. Отводя глаза от темноволосой женщины в зеркале, она почистила зубы.
У Виктории все еще не было никакой одежды.
Шелковый халат остался в спальне, на полу, где она уронила его. Ощутив неожиданную застенчивость, Виктория обернула вокруг тела влажное банное полотенце.
Ей не следовало удивляться, обнаружив, что спальня Габриэля занята. Но она удивилась.
Виктория сжала стянутое узлом полотенце между грудями. В то же момент мужчина с каштановыми волосами поднял глаза. На вид ему было за тридцать, и он не казался особенно огорченным увидеть женщину, одетую лишь в полотенце.
Она сразу узнала в нем человека, который привел ее к Габриэлю в ту ночь, когда она продала свою девственность. Гастон, называл его Габриэль.
Спутанные мысли пронеслись у нее в голове. Он, наверняка, знал о презервативах, которые она попросила. Разболтает ли он теперь служащим о ее костлявости?
Виктория перевела дыхание, чтобы приободриться. Она стояла голой перед мадам Рене и не бежала прикрыться; она сможет, по меньшей мере, стоять перед Гастоном, одетая в полотенце, и не сорваться в истерику.
— Я могу помочь вам, сэр? — спросила она холодным голосом, который, порой, успокаивал расшалившихся подопечных.
Гастон улыбнулся, карие глаза потеплели.
— Mais non,[22] мадемуазель. Я просто принес вам эти коробки.
На протянутых им белых коробках были вытиснены красные розовые лепестки.
Виктория отпрянула.
— Non, non, мадемуазель, — поспешно сказал Гастон. — Я лично доставил их от мадам Рене. Посмотрите?
Гастон поставил коробки на смятую постель.
Викторию затопил жар. Но он был не сексуальной природы.
Большое пятно замарало угол простыни там, где она лежала, где ее тело истекало наслаждением. Металлическая крышка лежала на тумбочке из атласного дерева; ни с чем нельзя было спутать скатанную оболочку, которая лежала в оловянной коробочке рядом.
Гастон, казалось, ничего этого не замечал. Или, возможно, работая в доме Габриэля, он больше не обращал внимания на физические реалии сексуального союза. Он поднял крышку прямоугольной коробки.
Виктория собралась с духом, вспомнив кровь, вспомнив руки Долли…
В коробке находился черный атласный корсет.
Настороженность превратилась в женское любопытство.
— Voilà.[23] — Гастон повернулся к Виктории и сверкнул улыбкой. У него были идеальные белые зубы. — Это всего лишь хорошенький корсет, мадемуазель.
Жар, заливший тело Виктории, не уменьшился от уверения Гастона — пережиток тех лет, что она потратила, притворяясь образцом добродетели. Не важно, что ее наслаждение запятнало простыни, а на тумбочке стояла открытая коробочка презервативов. Мужчины не обсуждали — и не выставляли напоказ — женское нижнее белье.
Гастон был невосприимчив к ограничениям, наложенным обществом. Он продолжал открывать каждую коробку, описывая мягкость шелковых женских сорочек, показывая пару панталон, украшенных голубой тесьмой, так чтобы она могла восхититься тонким, как бумага, шелком, гордо демонстрировал пояса с подвязками, шелковые чулки, прекрасные шелковые перчатки, турнюр, больше напоминавший фартук, чем проволочную клетку, которую Виктория носила многие годы.
В карих глазах Гастона блестело одобрение.
— Это très[24] модно — это выбрал месье Габриэль.
Пока Виктория обдумывала мысль, что Габриэль лично выбирал интимное одеяние для нее, Гастон, словно фокусник, вытаскивающий кролика из шляпы, достал шелковое вечернее платье золотисто-коричневого цвета. Оно должно было бы выглядеть безвкусным — отделанное бархатом винного цвета, с нижней юбкой из лампасной ткани, кремовой с зелеными, желтыми и тускло-красными узорами, но оно было прекрасно.
Она невольно протянула руку. Рубчатый шелк цеплялся за кончики ее пальцев.
Он был гораздо мягче дешевых шелковых панталон, которые она привыкла покупать, — хотя не таких уж дешевых для заработка гувернантки.
— Мадемуазель понадобится помощь с платьем, — с явным предвкушением сказал Гастон.
Виктория резко отдернула руку, болезненно осознавая полотенце, драпировавшее ее тело, и голую плоть, которую оно так мало скрывало. Она не позволит другому мужчине видеть ее голой.
— Уверяю вас, сэр, я способна одеться сама.
Гастон совершенно обезоруживающе улыбнулся. Она вспомнила улыбку в глазах Габриэля, когда вчера делала ему выговор из-за количества коробок, сложенных на кушетке.
И теперь он выбрал для нее нижнее белье.
— Non, non, мадемуазель, вы неправильно меня поняли, — поспешно сказал Гастон. — Я не предлагаю своих услуг; в штате месье Габриэля есть горничные. Я пришлю к вам одну из них.
Виктория одевалась сама с тех самых пор, как ушла из дома отца.
— Спасибо, но в этом нет необходимости.
— Mais oui,[25] это необходимо, мадемуазель, — умолял Гастон. — Месье Габриэль приказал нам удовлетворять все ваши нужды.
Было невозможно остановить обжигающий жар, приливший к щекам Виктории.
— Уверяю вас, сэр, все мои нужды удовлетворены.
— C’est très bon[26] — хорошо, что вы появились. — Понимающий свет в карих глазах Гастона был очевиден. — Месье Габриэль, он слишком долго был один. Вы покончили с этим.
Габриэль так упомянул об оргазме — кончить. Конечно, Гастон не…
— Он не позволит мне коснуться его, — сказала Виктория.
И закусила губу — слишком поздно, слова прозвучали.
Карие глаза Гастона не осудили ее.
— Но он коснулся вас, n’est-ce pas?[27]
Свидетельство его прикосновения невозможно было ни с чем перепутать.
Ее губы распухли, глаза обвела тень.
— Да. — Виктория расправила плечи. — Он коснулся меня.