– Опять задумались? – нарочито звонким голосом, так, чтобы слышал Кибэ, спросила Йоко.
Заметив странное возбуждение своей спутницы, Кото с любопытством посмотрел на нее, она слегка откинулась назад, опасаясь, как бы этот простодушный юноша не разглядел таящиеся за улыбкой горечь и досаду.
– Да нет, я ни о чем не думаю. Просто любуюсь. Как красивы эти горы, они словно большие лиловые тени, правда?.. Скоро осень!
«Вот что его занимает. Значит, ничего не заметил!» – решила Йоко и ответила:
– Да, в самом деле.
Она опять скользнула взглядом по Кибэ. Глаза его по-прежнему глядели жестко и сурово. Сердито поджав губы, Йоко отвернулась. Он еще пожалеет!
2
Йоко была первой любовью Кибэ, любовью страстной и всепоглощающей. Только что закончилась японо-китайская война, и все события этой войны и люди, имевшие к ней отношение, вызывали во всех слоях общества повышенный интерес. Двадцатипятилетний Кибэ побывал в Китае как военный корреспондент одной крупной газеты. Его блестящие статьи, полные метких и тонких наблюдений, резко выделялись в потоке трафаретных корреспонденций. С фронта он привез с собой славу талантливого журналиста. Директор газетного издательства, где работал Кибэ, был в хороших отношениях с матерью Йоко. Одна из первых местных христианок, вице-председательница «Женского христианского союза», она однажды устроила в честь военных корреспондентов званый обед. Здесь Кибэ и увидел Йоко впервые. Кибэ был пылким юношей, невысокого роста, с очень светлой нежной кожей. В тот вечер он взволнованно читал стихи.
В свои девятнадцать лет Йоко уже прекрасно владела искусством нравиться мужчинам, успела окружить себя поклонниками и лавировала среди них с врожденной ловкостью. Этим она тешила свое юное сердце. Это она первая в женском колледже придумала носить хакама[2] на пряжке вместо тесемок и таким образом установила новую моду. Ей было тогда всего пятнадцать. Это из-за Йоко пришлось пережить столько неприятных минут директору колледжа – пожилому, степенному американцу, когда кто-то пустил слух, будто Йоко стала первой ученицей потому, что позволяла ему не только любоваться своими алыми губками. Это она, поступив в музыкальную школу Уэно, через каких-нибудь два месяца поразила всех своими успехами и заставила говорить о себе и учителей, и учащихся. Один только профессор Кэбер слушал ее игру с кислым видом и однажды сказал ей сухо:
– У вас есть способности, но нет таланта.
– В самом деле? – беспечно воскликнула Йоко. Скрипка полетела в окно, а Йоко навсегда покинула музыкальную школу. Ее мать весьма энергично руководила «Христианским союзом» и была известна в обществе как женщина, которая решительностью характера не уступит мужчине. Она нисколько не считалась с мужем, человеком возвышенных мыслей, но безвольным. Зато нежная Йоко умело пользовалась глубоко скрытыми слабостями матери и всегда поступала по-своему.
Йоко считала, что видит людей насквозь, особенно мужчин. Она приближала к себе многих, но того, кто пытался перешагнуть запретную черту, отвергала с презрением. Йоко знала, что на заре любви мужчина боготворит женщину, но наступает жаркий полдень – и тот же самый мужчина вдруг начинает презирать и всячески унижать ее. Самозабвенно предаваясь флирту, она всякий раз точно угадывала приближение опасного полдня и безжалостно отталкивала своего поклонника. Но отвергнутые не испытывали к ней и тени неприязни. Напротив, им, пожалуй, самим было стыдно за проявление грубой страсти. Быть может, они раскаивались в том, что неверно судили о ней. Ведь никто из них ни разу не выразил Йоко своей досады. А если кто и считал себя несправедливо обиженным, все равно не желал признаваться в собственной глупости, объясняя свои неудачи ее не по годам изощренным кокетством.
Итак, однажды июньским вечером, в пору, когда зеленеет молодая листва и расцветает любовь, в доме Йоко на Нихонбаси собралось несколько военных корреспондентов. Они, казалось, принесли с собой дыхание минувшей войны. Йоко с младшими сестрами прислуживала за столом. Тоненькая и хрупкая, она выглядела по крайней мере на два-три года моложе своих девятнадцати лет. В ее скромной и мягкой манере держаться угадывался живой ум. По настоянию гостей она сыграла на скрипке, той самой, о которой так нелестно отозвался профессор Кэбер. С первого же взгляда Кибэ всей душой потянулся к этой девушке, такой обаятельной и талантливой. Да и она почувствовала интерес к невысокому юноше, а это случалось с ней довольно редко. Странная шалость судьбы! Столкнуть двух так похожих в чем-то людей! Кибэ не только характером, но и внешностью – хрупким телосложением, правильными чертами бледного лица, как бы отмеченного печатью таланта, нежной кожей, слегка выдававшимся подбородком – походил на Йоко. А она, очень чуткая ко всему, что касалось ее самой, обнаружив такое сходство, не могла не почувствовать любопытства к Кибэ. Так закончился этот обед. В чувствительном сердце Кибэ сразу же запечатлелся образ прелестной девушки, а Кибэ легко нашел приют в умной головке Йоко.