– Что Харрис?
– Не знаю… Три дня назад он умер. Все только об этом и говорят, а ты ничего не говоришь. Тишина в эфире. Значит, тебя это должно сильно затрагивать. Возможно, ты хочешь об этом поговорить?
– Харрис был великим режиссером и…
– Это все, что ты можешь сказать?
– А что ты на самом деле хочешь, чтобы я сказал? Что в последние дни я не перестаю думать о своей матери? Да, это так и есть. Но если о ней говорить, что это изменит? Я никогда ее не знал, Эбби. Элизабет Бадина для меня будто чужая.
– Ты не можешь такое говорить. Что бы ни могло случиться, она всегда будет твоей матерью.
– Я не уверен, что можно страдать от отсутствия кого-то, кого никогда не знал.
– Конечно, ты же из-за этого страдаешь.
Повисло молчание. Этот разговор начал тяготить меня не только потому, что заставлял открывать свои чувства, сколько потому, что был основан на лжи. Ну почему я заврался и теперь отмалчиваюсь? Было бы так просто с самого начала сказать Эбби все как есть.
– Я видел свою бабушку, она просит поцеловать тебя за нее.
– Как она себя чувствует?
– Неплохо, я бы сказал, в хорошей форме. Всякий раз, когда навещаю ее, я сожалею, что поместил ее в эту пятизвездочную тюрьму. Не думаю, чтобы она была счастлива.
– Но ты же хорошо знаешь, что она больше не в состоянии жить одна.
– Я мог бы нанять кого-нибудь, кто мог бы круглые сутки находиться с ней!
– Что каждую минуту напоминало бы ей о ее состоянии… и не помешало бы упасть с лестницы или опрокинуть на себя кастрюлю кипящей воды на кухне.
– Может быть, но жизнь – это риск.
– В ее возрасте больше нельзя рисковать, Дэвид. Хорошо, а теперь я должна тебя оставить. Меня ждут обедать, сегодня следует начать рано. Позвони мне, ладно? И не теряй на этот раз телефон. Мобильник для того и существует, чтобы все время быть при тебе.
– Попытаюсь этого не забыть.
Мариса ушла, я обедал один на большой кухне, где вот уже четыре года не готовилось никакой еды. Фаршированные перцы были просто божественны, но мне не хотелось есть. Едва притронувшись к тарелке, я поставил ее в холодильник. С чашкой кофе в руке я прохаживался по гостиной и снова думал о последнем письме, написанном моей матерью. То, что Хэтэуэй не перезванивал, вызывало раздражение. Я спрашивал себя, действительно ли он принял мое дело всерьез. Или он собирается только складывать мои деньги в карман и сплавлять ничего не значащую информацию, которую хранил в загашнике?
В начале первого в дом пришел сын Марисы, чтобы собрать вещи. По его огорченному лицу я понял, что мать устроила ему нагоняй за то, что работал у меня в гараже, когда я в Лос-Анджелесе. Предложив ему стаканчик, я попытался ободрить его:
– Антонио, я тебе уже сто раз говорил, что ты меня не беспокоишь. Оставь свои вещи там, где они лежат, ладно?
– Это классно с вашей стороны.
Сделав глоток колы, я указал пальцем на эмблему «Лейкерс»[49] на его тенниске.
– Не похоже, что мы снова увидим их игру. Видел, какой бардак творится в НБА?
Он скривился.
– Готов спорить, что локаут[50] сильно испортит сезон. Во всяком случае, с некоторых пор мы больше не на последнем месте. Я спрашиваю себя, может, для нас так лучше.
– С такой командой всякую надежду потеряешь.
– Скажете тоже.
– Знаешь, откуда взялось название «Лейкерс»?
– Нет, – сказал он, качая головой. – Сказать по правде, я никогда не задавался таким вопросом.
– Перед тем как обосноваться в Лос-Анджелесе, команда начала свое развитие в Миннесоте, земле десяти тысяч озер. «Лейкер» означает «озерный житель».
– Ну, если так будет продолжаться, для них самым лучшим будет вернуться в Миннесоту. Et rapidos![51]
– А как твой фотоаппарат, работает?
– О, «Canon», который вы мне подарили, просто гениальная вещь! Если хотите, я мог бы вам показать свои последние снимки.
– С удовольствием. Ты очень одаренный, Антонио.
Разговор подал мне одну идею.
– Ты не мог бы оказать мне услугу?
– Все, что хотите.
Я взял из кабинета фотографию, которую передал мне Кроуфорд.
– Это ваша мать, не так ли?
– Да.
– Она была действительно очень красивой…
Антонио практически не знал своего отца. Не особенно распространяясь на эту тему, Мариса доверительно сообщила мне, что тот покинул семейный очаг, когда их сыну было всего три года. С тех пор она ничего никогда о нем не слышала.
– На самом деле я ее уже видел, – добавил он, не сводя глаз со снимка.
50