Продолжая писать, Анна приходила к выводу, что никогда не выйдет из-под ее пера верных слов. Вечером Великая Мадемуазель и Брендор с удовольствием читали исписанные ею страницы.[5]
Когда Анна удалялась, они позволяли себе высказывать похвалы, которых она вовек не потерпела бы.
— Поэтесса таинства! — воскликнула Великая Мадемуазель.
— Кто лучше воззвал к Богу, которого мы находим в себе?
— Мне редко доводилось сталкиваться с такой чистой верой.
Впредь Анна соглашалась с тем, что в ее стихах говорится о Боге. И вновь все сводилось к словам, неуклюжим и несовершенным словам. А раз людям, которых она ценила более других, Брендору и Великой Мадемуазель, полюбились ее стихи, потому что они живописали Бога, — пусть будет Бог! Слово, которое годится не хуже других, когда не годится никакое слово.
Охваченная пылкой верой, пронизывавшей все вокруг, Анна благочестиво ходила на воскресную мессу, молилась и пела вместе с бегинками. Она радовалась, что в ее стихах говорится о том круге людей, с которыми ей так хорошо.
Когда, готовя ее к встрече с архидиаконом, Великая Мадемуазель задавала ей вопросы на религиозные темы, такие как Троица или осуждение на заточение в аду, Анна была не в состоянии сказать ни слова, поскольку речь шла о вопросах, которые ее не слишком интересовали. Зато таинство Святого причастия внушало ей восторг: да, вместе с облаткой она принимала Божественное начало, и ей нетрудно было представить, что этот хлеб не такой, каким он был.
Тетя Годельева и две ее кузины регулярно навещали ее. Поначалу Анна противилась этому, твердя, что лучше сама будет приходить к ним. Однако по их намекам она поняла, что Ида не допустит такого вторжения, а кроме того, эти посещения безмятежной обители бегинок приносили умиротворение тете и кузинам.
Ида доставляла Годельеве все больше беспокойства. Девушка решила доказать, что она способна нравиться мужчинам. Если раньше она стремилась завязать с ними разговор, то теперь откровенно вешалась на шею.
— Дорогая моя Анна, это потаскуха, безумная, сорвавшаяся с цепи. Стоит кому-то ей подмигнуть, и она говорит «да». Нет нужды вежливо обхаживать, а тем более уговаривать ее — она ложится по первому требованию. Конечно, мне стыдно — у нас в роду ничего подобного не было, — но еще больше мне страшно. В ней кипит такая ярость, что у меня складывается впечатление, будто она ищет… беды.
— Какой беды, тетя Годельева?
— Не знаю. Но она ее накличет! Счастье, что мои младшие не идут по этому пути.
Хедвига и Бенедикта, другой закваски, нежели Ида, росли спокойными, веселыми и благоразумными. Анной они безоговорочно восхищались.
— Помолись за нее, Анна, прошу тебя. Помолись за нее.
Анна смущенно кивнула. Ей никогда не удавалось просить помощи у Бога. Да, конечно, мятежными вечерами или в те дни, когда ей было слишком тяжело, она иногда обращалась с мольбами к Создателю, однако знала, что все эти просьбы — всего лишь этап, нижние ступени лестницы, наверху которой находилось намного лучшее: набожное поклонение. Цель молитвы — не просить, а согласиться принять. Испытывая какую-то неловкость, она попыталась подумать о своей кузине, мысленно послать ей силы больше не грешить, однако довольно скоро она отказалась от этого. Не сомневаясь в том, что Бог выслушает, Анна сомневалась в том, что Он вмешается. Бог сияет таким блеском, с которым надо соединиться, Он не тот, кого надо умолять, соблазнять или убеждать. Ей была противна мысль о возможности торга с Богом. С детства видела она одно и то же: грешников, обещающих исправиться в обмен на милость; людей порочных, согласных на покаяние при условии, что Бог явит им свое расположение. Но самым непристойным ей представлялось отпущение грехов: люди благочестивыми деяниями — молитвами, мессами, пожертвованиями — покупали сокращение срока своего пребывания в чистилище. Ее поражала попытка устанавливать тарифы на грехи, а то, что некоторые пытались вести счеты с потусторонним миром, ее возмущало. Во-первых, она не верила в чистилище — это место между адом и раем, где ждут отправки, — но служители Церкви говорили о нем… А с какой стати? Знали ли они его, бывали ли там? Какой путешественник мог подтвердить его существование? А еще распознала она в этом мошенничество, извлекающее выгоду из страха. Какая связь между душой и экю? Что изменится на небесах от звона золота, падающего в ящик для сбора пожертвований? Очевидно, что оно шло на строительство церквей и — что важнее — оплачивало роскошь прелатов. Анна считала, что не стоит просить чего-либо у Бога, точно так же, как незачем пытаться заключить с Ним сделку.