Микроклимат в древнерусской семье, по мнению авторов многочисленных поучений, зависел именно от женщины: «Подобает жене мужа своего мети аки главу на плечах, а муж жену свою — аки душу в теле»[254]. На это указывают и некоторые летописные свидетельства[255]. Не случайны поэтому обращения в памятниках XII–XIV вв. к «мужиям»: «Не лишайте собе совещания жен своих… все творите по слову с женами своими»; «подружье свое храни, яко уд свои: зане едино еси есть тело с нею»; «жена спасения ради человеческого бысть»[256].
Но не следует думать, что древнерусское общество изобиловало строптивыми женами и озабоченными утверждением своей власти мужьями. В летописях содержатся многочисленные примеры семейного «лада и береженья». Это — Ян и его «подружье» Марья (XI в.), Мстислав Владимирович и его супруга (XII в.), Владимир Василькович волынский и его супруга, княгиня «милая» Ольга Романовна (XIII в.), Михаил Ярославич тверской и его жена Анна Дмитриевна (XIV в.), Василий Васильевич II Темный и его жена Марья Ярославна, Василий Дмитриевич и Софья Витовтовна, а также многие другие представители аристократических слоев[257]. «Слово о полку Игореве», «Повесть о разорении Рязани Батыем» и другие литературные произведения наравне с фольклором донесли до нас образ «лады» («…уж нам своих милых лад не мыслию смыслити…» — читаем в «Слове…»), т. е. верной жены[258]. Имеется ряд примеров и в других литературных памятниках того времени, а также в актовом материале[259]. Трудно не заметить в этих источниках тенденции к наделению лиц знатных фамилий «врожденным капиталом добродетелей».
Вместе с тем несомненно, что мир древнерусской семьи может быть увиден лишь через призму представлений о нем современников, объективно выразивших в своих писаниях потребность в высоконравственных внутрисемейных отношениях. Выразительное любовное послание написал оставшийся неизвестным новгородец, далекий от проповедуемого церковниками богоугодного аскетизма: «[Како ся разгоре сердце мое, и тело мое, и душа моя до тебе и до тела до твоего, и до виду до тво] его, тако ся разгори сердце твое, и тело твое, и душа твоя до мене, и до тела до моего, и до виду до моего…»[260] Этот чудом уцелевший образец любовной записки второй половины XIV–XV в. лишь подтверждает слова Ф. Энгельса, относившего возникновение «индивидуальной половой любви» к началу средних веков и в связи с этим подчеркнувшего всеобщность процессов гуманизации и обмирщения идеологии с развитием феодального общества[261].
Вне зависимости от того, был ли основан брак на отношениях взаимной склонности, или же в основе его лежала экономическая сделка родителей, прочность семейных уз охранялась церковным законом. Поэтому основное внимание церковных сборников не случайно было обращено на проблемы сексуальной этики. Интимнейшие стороны внутрисемейных отношений оказывались отраженными в покаянии («прелюбодей и блудница, поведайте всякие грехи мне без срама…») и подконтрольными церкви. В случае совершения «греха», т. е. отступления от норм, установленных церковью, назначалась епитимья — средневековая универсальная оценка поведения человека, позволявшая церкви регламентировать даже физиологическую сторону внутрисемейных отношений («дни запретов»). В определенной мере это способствовало развитию культуры сексуальной жизни в браке и объективно содействовало охране здоровья женщины. Проповедь аскетического идеала, отрицавшего стихию чувственности и нравственную распущенность, служила своего рода методом «социального контроля в сфере семейных и половых отношений»[262]. Но в целом, предпочитая целомудрие и девственность браку, церковь исходила из концепции о порочности сексуальной жизни: «грех с женами имети приближенье», ежели «не чадородия ради, но слабости ради»[263].
Главной проблемой сексуальной этики епитимийников являлось осуждение сексуальных связей вне рамок брака, равно как и всех извращений естественной сексуальности[264]. В особенности эти запреты касались женщин, поскольку лишение девственности церковь считала самым большим прегрешением[265]. Здесь же лежат истоки концепции о греховности не только поступка, но и самого помысла: «…всяк, възрев на жену, яко же похотети ей, то уже прелюбодейство створил с нею в сердце своем…»; «и воззрение убо грех есть…»[266] Настаивая на обязательной исповеди, требуя постоянного контакта между священником-исповедником и «покаяльными детьми» («мужеви с женою достоит каятися у единого отца…»), церковь получила возможность нравственного воздействия на древнерусского человека, контроля всех сторон его жизни, поступков, помыслов[267].
254
П-3. Разд. «Б» (1). С. 61. Среди проступков, за которые им женщину налагалась епитимья, была и несогласная жизнь в браке: «…или мужа не любила, или гневалася на него…» (Требник XV в. / РО ГПБ, Соф. б-ка, № 875, л. 134 об.).
255
ПСРЛ. Т. II. С. 527–532, 658 (под 6676 и 6995 гг.) — о Ростиславе Мстиславиче и его сестре Рогнеде; о Рюрике Ростиславиче и еп. снохе Верхуславе.
256
ПДРЦУЛ. Вып. IV. № 60. С. 119–120; «Измарагд. XV в. / РО ВАН, 13.2.7, л. 81 об.; РИБ. Т. VI (10). С. 124; (13). С. 141: (1238–1305 гг.).
257
ПСРЛ. Т. I. С. 91; Т. II. С. 76, 79, 96, 97, 303; Т. V. С. 210, 213; Т. VI. С. 146; Т. VII. С. 61–62; Т. VIII. С. 154, 197. Ср.: Ярослав Изяславич, чтобы «выкупить» у Святослава Всеволодович» свою жену, «попрода весь Киев» (ПСРЛ. Т. II. С. 111; под 6682 г.).
259
«А что, господине, скорбишь о своее княгине, что в недузе лежит…» (АСЭИ. Т. II. № 313. С. 275; Т. III. № 248. С. 267).
260
Грамота Моисея № 521 (вторая половина XIV–XV в.) цит. по:
262
МДРПД. ХLV (а). Ст. 64. С. 210; XIX. Ст. 13. С. 116; 1 (8) Ст. 24. С. 78; II. Ст. 6. С. 28; VII (а). Ст. 44. С. 47; ХLV. С. 207; РИБ. Т. VI (10). С. 125; (2). Ст. 93. С. 48;
264
Требник XV в. // РО ГПБ, Соф. б-ка, № 1056, л. 100–101 об.; МДРПД. XXV. Ст. 4. С. 143; ХL (VIII). Ст. 26. С. 243; ПРП. Вып. I УЯ. Ст. 4, 18–26. С. 266, 268–269;
265
«Мужеску полу нет беды… а девице, рече, могут борзо вредити» (РИБ. Т. VI (2). Ст. 49. С. 35. Ср.: МДРПД. I (22). Ст. К-41) С. 16; РИБ. Т. VI (8). С. 116); Славянский перевод византийского Покаянного устава, содержащийся в Кормчей Румянцевского музея (№ 230. XV в.) // ВВ. Т. VIII. СПб., 1901 (далее: ПУ). С. 416. Ср.: Требник XV в. // ГИМ. Чуд., № 5, л. 71 об.–72.
266
МДРПД. VII (а). Ст. 1, 45, 14. С. 46; «Измарагд» XV в // РО БАН, 13.2.7, л. 41 об., 145 об.; Калик. 190, л. 17–17 об.; Приписки скорописью против этих слов: «зри» («Пчела» XIV в.) // ЦГАДА, ф. 181, № 370 / 820, л. 9.
267
МДРПД. XIX. Ст. 22. С. 117. Ср.: «Понуждайте жену ж и дети на покаяние приходити не силою, но волею» (С. 211. XI в.).