– Граф,– продолжала она,– вы отправитесь в трехмесячное путешествие.
– Путешествие?!
– Повторять я не намерена!… Вы были в Лондоне?
– Да.
– Очень плохо!… А в Мадриде?
– Нет.
– В таком случае отправляйтесь в Мадрид.
– Но…– пробормотал ошеломленный граф.
– Если вы предпочитаете съездить в Неаполь, Венецию или Константинополь, это дело ваше. Мне все равно.
– Пандора…
– Сегодня двадцать шестое июля, говорите вы; возвращайтесь двадцать шестого октября.
– Двадцать шестого октября? А дальше?
– А дальше вы встретите меня вечером в Опера Комик. Ведь у вас по-прежнему там ложа, да?
– Да, Пандора.
– Я буду там. И тогда я уже больше не стану вспоминать о нашем сегодняшнем разговоре. Я… я позволю вам любить меня, раз вы того хотите. Но уезжайте, уезжайте сегодня же, в крайнем случае – завтра!
– Будь по-вашему,– сказал граф д'Энгранд,– но и вы помните свое обещание: через три месяца, день в день, я встречусь с вами и потребую, чтобы вы его исполнили.
– Договорились!
– А до тех пор не скажете ли вы хоть слово, чтобы объяснить мне…
– Ни единого!
– Что ж, покоряюсь, раз так надо. Ах, как странно вы ведете себя, Пандора! Право, я схожу с ума!… Ну, ничего; завтра я покидаю Париж. До свидания, Пандора.
– До свидания, граф,– сказала она, протягивая ему руку, которую на сей раз он поцеловал.
II
ПИСЬМА ФИЛИППА БЕЙЛЯ ЕГО ДРУГУ ЛЕОПОЛЬДУ N.
«Ура, дорогой друг! Ура! Вот и снова я «выкарабкался», как говорят между собой близкие люди. Я только что выиграл в Бадене восемьдесят тысяч франков. Восемьдесят тысяч, понимаешь? И ни на грош меньше!… А письмо пишу уже из Парижа. Париж и восемьдесят тысяч франков – это великолепно!
Вот они, я держу их в руках, эти отвратительные банкноты, засаленные, надорванные и подклеенные! И по одним только следам этих дрожащих пальцев, которые держали эти бумажонки, я читаю всевозможные драмы. Среди этих банкнот есть мятые, выцветшие, испещренные пятнами слез, свидетельствующих о трогательной борьбе между порядочностью и разорением; есть банкноты, совершившие кругосветное путешествие, будучи зашитыми за подкладку,– это заметно по тысяче складок, которые их покрывают. Другие, исколотые булавкой банкира и напоминающие кружево, сохраняют коммерческую жесткость и спесь, которые оберегают их от страстей разного рода. Иные из них я узнаю по запаху – эти, конечно, появились из кошелька той или другой знатной дамы. Но какими бы они ни были, они у меня, пачка их лежит у меня на столе вот сию минуту, когда я пишу тебе. Когда же моей руке хочется опереться на них, они упруго ее отталкивают, как сделала бы это мягкая подушка.
Ах, что за славная подушка! И уж она-то не из тех, что «набиты угрызениями совести», как те пресловутые подушки, о которых нам рассказывают мелодрамы; если она и наводит на меня бессонницу, так разве что от счастья. Еще раз – ура! Сознаюсь, дорогой друг: это было прекрасное время, да, прекрасное время, когда я получил это подкрепление, ибо мои войска постепенно покидали поле боя. Еще мгновение – и вот из всего имущества у меня осталось только мое человеческое достоинство. А ведь этого, откровенно говоря, недостаточно для того, кто привык обедать в Кафе де Пари и играть в вист в Клубе. Словом, я просто не знаю, что бы со мной было без этой благословенной пачки купюр. Нет, черт возьми, я не собирался пустить себе пулю в лоб – ты знаешь, что я человек мужественный. В сущности говоря, несчастье меня не пугает: оно интересует меня так же, как и любая другая задача, которую надо решить.
Итак, деньги наконец-то пришли под кров моего дома. Но знаешь ли ты, что пришло ко мне вместе с деньгами? (Ты будешь смеяться надо мной и будешь прав.) Любовь, дорогой Леопольд, любовь! Пишу эти строки и краснею как школьник. Я-то думал, что вполне излечился от Марианны; неужели я обречен вечно удивлять самого себя?
Но посмотрим: действительно ли я влюблен? Я хочу, чтобы ты решил этот вопрос, и потому постараюсь рассказать тебе все возможно более подробно. Да, как я предполагаю, ты получишь мое письмо рано утром; спокойно отложи его и позавтракай, а потом, когда взгляд твой прояснится, а губы будут еще горячими от кофе, возьми его так, как взял бы какой-нибудь фельетон; постарайся понять мои восторги и, подумав о том, сколь все это свежо, прости мне красоты моего стиля, а главное, будь ко мне снисходителен.
Итак, позавчера, 26 июля 1844 года, в половине первого ночи я полюбил девушку, наиболее достойную порицания из всех девушек в мире. Ее портрет я набросаю попозже – тебе от этого не уйти,– и с этой целью я уже послал слугу за целым горшком кармина, снега и перламутра.
Дело было за столом, в голубой гостиной ресторана «У провансальцев»; нас было семь человек, и среди нас – две женщины; если хочешь знать, это были актрисы, не уродливее других и с вполне сносным языком.
Мужчины были: Форестье, де Коломбен, Марк и один провинциальный увалень, которого привел Коломбен,– простофиля с драгоценными камнями на рубашке, на жилете и на пальцах. Фамилия его Беше; мне показалось, что все забавляются этим разукрашенным ослом. Я предоставил им свободу действий; сам я всерьез атаковал его за ужином – должен уведомить тебя, что я день ото дня все больше и больше увлекаюсь чревоугодием, и это приводит меня в ужас: говорят, что это порок человека конченого.
Внимание! Неожиданная развязка! Уже около четверти часа мы сражались на словесной дуэли за мясом во всех видах, когда дверь открылась, послышался шелест шелков, в комнате повеяло каким-то новым ароматом, и появилась розовая шляпка.
– Добрый вечер, Пандора,– сказал Марк.
Не знаю, чего ожидали от этого нового персонажа мои сотрапезники; я же отодвинулся, чтобы освободить ей место. Она села, не обращая на меня ни малейшего внимания, улыбаясь мужчинам и называя женщин «моя крошка». На коленях у меня очутилась добрая половина ее платья – оно было сшито из шумящей ткани вызывающе яркого цвета. Когда она появилась, гарсон взял у нее шляпку и шаль; она превосходно сложена; живость ее движений мне понравилась. Я не знал, кто она такая.
– Вы явились довольно поздно,– обратился к ней господин Беше с таким смехом, словно сказал что-то весьма остроумное.
– Да когда бы я ни пришла – вам-то что? – отвечала она с той спокойной наглостью, которая теперь вошла в моду у женщин.
Гарсон поставил перед ней тарелку с устрицами с Нуармутье[39].
– Не хочу,– сказала она.
Коломбен, сидевший на другом конце стола, поднес к глазам лорнет.
– Дорогая Пандора,– умиротворяющим тоном заговорил он,– скажите нам, умоляю: кто тот злополучный настройщик скрипок, который натянул ваши нервы так, что сегодня вечером они исполняют симфонию плохого настроения?
– Отлично сказано!– воскликнул Марк.
– Что? Что? Что такое? – спрашивал господин Беше, наклоняясь то вправо, то влево.
– Этот господин начинает трясти мешок со словами – вот как трясут мешочек с шариками лото,– отвечала Пандора.
– Ага! Знаю, знаю,– заявил господин Беше,– тридцать три – два горбуна… четыре – шляпа комиссара…
Я обратился к своей соседке и спросил, чего бы ей хотелось: я видел, как она оглядывала стол.
– Что вы сказали, сударь?
Этот привычный способ, с помощью которого женщины заставляют вас повторять ваши слова, хотя они прекрасно вас слышали, ставит некоторых в тупик, но ты понимаешь, что на меня этот прием уже давно не действует.
Итак, я улыбнулся и повторил свою фразу.
Не удостаивая меня взглядом, Пандора чуть-чуть, почти незаметно наклонила голову – это был способ не отвечать, и, словно боясь, что я продолжу разговор, она поспешно обратилась к одной из своих приятельниц, сидевшей от нее дальше всех:
– Сара, передай мне соус с креветками!
– О! Сударыня! – вскричал господин Беше, хватая указанное блюдо и передавая его Пандоре.
Я снова принялся поглощать еду, но я только притворялся, что потерпел поражение. После десятиминутного отдыха мои войска снова предприняли вылазку, которая, однако, была встречена не лучше, чем первая.