Прибежала взволнованная Тереза.
– Бегите, бегите скорее, ваше сиятельство!
– Да что случилось?
– Ее сиятельство графиня услышала шум, у нее возникли подозрения, она позвала мадемуазель… она позвала меня… а я не знала, что ей сказать… Мое замешательство вызвало у нее подозрения… и вот… смотрите… она здесь!
Свет, отбрасываемый факелом, в самом деле упал на бледное лицо графини, медленно спускавшейся по ступенькам крыльца.
– Я вижу,– спокойно заметил граф.
Ужас овладел Амелией и Филиппом.
– Ох, папа, бегите скорее!
– Идемте, сударь,– сказал Филипп.
– Идите через маленькую калитку – вот вам ключ,– сказала Тереза.
Граф не сделал ни шагу.
– О чем вы задумались, отец? – вполголоса спросила Амелия.– Уходите скорее!
Граф улыбнулся.
– Скорее! Скорее! – заговорила Тереза.– Ее сиятельство в двух шагах; вот ключ!
– Давай его сюда.
Граф протянул руку горничной, чтобы взять ключ, но уронил его.
– О, Господи! – вскричала Тереза.– Скорый поспех людям на смех!
Она наклонилась и принялась разыскивать ключ в песке.
А в это время к месту спешила графиня в сопровождении двух лакеев.
Купы грабов, растущих вдоль аллеи, то и дело внезапно возникали из темноты, озаренные каким-то фантастическим светом.
– Ах, вот он, ключ-то!– сказала Тереза.– Вы еще успеете!
– Ты так думаешь?– не сдвинувшись с места, спросил граф.
– Идите вон по той аллее!
– Да, да!
– Ох, неужели вы хотите, чтобы ее сиятельство графиня застала нас здесь? – вскричала Тереза вне себя от ужаса.
– Именно этого я и хочу!
Амелия и Филипп были ошеломлены.
«Это будет как раз то, что нужно»,– сказал себе граф.
Между тем графиня д'Энгранд была уже в десяти шагах.
Увидев эту группу, о которой сообщили графине ее люди, она остановилась.
Граф решил выйти из укрытия первым.
– Подойдите, подойдите же, сударыня,– почтительно поклонившись, заговорил граф.– Мы тут в тесном кругу… или, вернее, мы в кругу семьи!
– Граф! – сказала она.
Перевязь Палланта[50], знаменитая страшной сценой, на ней изображенной, поразила бы ее не так ужасно, как появление этого человека в этот час и на этом месте.
Она направилась к нему словно затем, чтобы убедиться, не призрак ли это.
Но тут она заметила Амелию и почти тотчас же Филиппа Бейля.
В первый раз в жизни гордость изменила ей, и она испустила страшный крик.
– Дочь моя! – закричала она, бросаясь к Амелии, как львица.
Потом ее охватила дрожь.
– Моя дочь здесь, с…
Взгляд ее, полный неимоверной ненависти, остановился на Филиппе.
– Вы! Вечно вы!– закричала графиня.– О, да! Вы вполне достойны быть другом моего мужа!
– Гораздо больше, чем другом, сударыня!– отпарировал граф, выпрямляясь при этом оскорблении.
– Что вы хотите этим сказать?
– Разрешите мне, сколь бы странным ни показалось это в такой момент и в таких обстоятельствах – но ведь у меня так мало возможностей вас увидеть,– так вот, разрешите мне представить вам господина Филиппа Бейля, которого я предназначил в мужья моей дочери.
– Его!– вскричала графиня.
– Его,– холодно ответил граф.
– В супруги Амелии?
– Да, сударыня.
– Никогда!
– Ах, матушка!– в отчаянии воскликнула Амелия, разражаясь рыданиями.
– Граф!– протягивая дочери руку, произнесла графиня.– Сударь,– обратилась она к Филиппу,– я у себя дома.
– Мы уходим, сударыня,– с поклоном сказал граф.
Лакеи с факелами повернулись к дому.
– Проводите этих господ, Тереза,– продолжала графиня.
– Слушаюсь, сударыня.
Мать и дочь исчезли в дымном свете факелов, а граф и Филипп ощупью направились к маленькой калитке, выходящей на улицу Сент-Оноре.
– Не беда! – пробормотал граф себе под нос.– Я льщу себя надеждой, что отлично улажу это семейное дело!
XII
МАТЬ И ДОЧЬ
– Никогда! – заявила графиня д'Энгранд.– Никогда Филипп Бейль не станет мужем моей дочери!
Амелия попыталась отвести эту угрозу, обратившись за помощью к тетке.
Маркиза де Пресиньи с любовью приняла и ее признание, и ее слезы, но, услышав имя Филиппа Бейля, поступила так же, как ее сестра: она стала серьезной и покачала головой.
– Никогда! – в свою очередь, произнесла она, только произнесла она это слово не с ненавистью, а с грустью.
– Но почему же, тетушка?
– Потому что это невозможно.
– Но, по крайней мере, хоть объясните мне повод, причину!
– Не могу. Тебе достаточно знать, что этому браку мешают самые серьезные обстоятельства.
– А нельзя ли преодолеть, победить эти обстоятельства?
– Увы, нет! – отвечала маркиза.
– Но ведь мой отец все может, а он на моей стороне!– настаивала Амелия.
– Есть воля, которая сильнее воли твоего отца; есть власть, которая сильнее его власти.
– Какая воля? Какая власть?
Маркиза де Пресиньи промолчала.
– Но ведь когда-то вы защищали Филиппа Бейля в присутствии матушки и моем,– продолжала Амелия.
– Я и сейчас буду защищать его.
– Хорошо, но если в ваших глазах это человек достойный, почему он не может стать моим мужем?
– Господин Бейль не принадлежит себе.
– Кому же он принадлежит?… Что вы хотите этим сказать? Какая тайна скрыта в ваших словах? Ох, скажите же, скажите, тетушка!
– Я обещала, что никому и никогда не скажу об этом,– отвечала маркиза.
– Значит, вы меня больше не любите?
– Амелия, горе сделало тебя неблагодарной. Ты прекрасно знаешь, что твое счастье – для меня все. Так не обвиняй же меня в том, что является делом случая, делом рока.
– Случая?… Рока?… Вы меня пугаете!
– Оставь надежду, которая не может осуществиться; вырви из сердца чувство, которое не могло укрепиться за столь краткое время. Любовь в твоем возрасте – это лишь краткое цветение. Ты полюбишь снова, ты полюбишь еще сильнее, Амелия. Поверь мне и откажись от союза, который невозможен.
Амелия вздрогнула.
– Это ваше последнее слово, тетушка?
– Это мое последнее слово,– со вздохом ответила маркиза.
– Пусть будет так!
С этого дня от Амелии не слышали больше ни единой жалобы, ни одного упрека. Она больше не упрашивала. Она замкнулась в своем горе, как мать замкнулась в своей неумолимости. Эти две натуры походили друг на друга своей силой; ни одна из них не желала уступить.
Но юная девушка обессилела первой: она серьезно заболела.
Маркиза де Пресиньи ухаживала за ней заботливо и трогательно; настоящей матерью Амелии была она.
Что же касается графини, то она регулярно два раза в день приходила посидеть у изголовья Амелии; лицо ее выражало тревогу, но речи ее не выражали ничего. В глазах ее возникало легкое беспокойство, когда они встречались с глазами дочери, но они не увлажнялись никогда. Она смотрела на лежащую дочь, но не произносила того слова, которое могло ее вылечить.
Что-то страшное было в этом молчании, которое, казалось, говорило: «Пусть лучше моя дочь умрет, чем состоится этот мезальянс!»
По мере того, как у Амелии усиливалась лихорадка, маркиза де Пресиньи, как это ни странно, все чаще отсутствовала.
Каждое утро она что-то писала.
В полдень она приказывала подать ей карету.
А возвращалась она только вечером.
И тогда она всю ночь проводила у Амелии, целовала ее и плакала вместе с ней.
И однажды случилось так, что, вернувшись домой позднее обыкновенного, она наклонилась к уху Амелии и радостно прошептала:
– Надейся!
Девушка, которой не спалось, приподнялась на постели и увидела, что перед ней стоит маркиза – она приложила палец к губам, словно приказывая племяннице молчать.
50
На перевязи Палланта, друга и спутника Энея, было изображено преступление Данаид, которые по приказанию отца (царя Даная) в первую брачную ночь умертвили своих мужей