Да, она уже четырнадцать лет смотрела свой гороскоп Козерога и своего нерожденного ребенка Девы. Иногда представляла, какой подарок купила бы ему на Новый год или на день рождения – второго сентября. Это была предполагаемая дата родов. Вообще, у Фадо оставались только предположения: скорее всего, мальчик, наверняка кудрявый, как ее папа, и, по всей вероятности, умный. А как иначе?
Но Айна апа сказала старшей дочери:
– Какой позор! Твой отец меня убьет, если узнает! Какой пример ты подашь Маруа? Завтра еще она принесет в подоле!
Только вот отец почти год лежал парализованным после инсульта.
Девушка проходила восемь недель с ребенком под сердцем, не поддаваясь на угрозы и мольбы матери. А потом стало плохо отцу. Нет, не из-за новости о позорной беременности дочери, а из-за остановки дыхания за два дня до того, как Фадо должна была встать на учет по беременности. Тогда мать и сказала ей то, о чем обе предпочитали молчать до сих пор.
– У тебя есть деньги, чтобы уйти в декрет? Есть муж, который обеспечит, пока будешь рожать и сидеть дома? А о нас ты подумала? Вдруг что еще случится с отцом, как покупать лекарства? Вон, ИВЛ сколько стоит! Обрекаешь отца умирать на больничной койке, потому что нам на твои роды надо деньги собирать. Сенің әкең кімге керек деп ойлайсың?[57] Или пусть помирает, потому что дочь, которую он учил, одевал, кормил, решила рожать не пойми от кого и не пойми кого? Тебе что, сорок лет? Поезд уходит? Нормально выйдешь замуж, нормально родишь, жүректі ауыртпай, елдің алдында қызармайтындай![58] Білесің ғой…[59], Маруа нужно учить, әкеңнің жағдайы анау! Не ойлап журсің?[60]
Через два дня Фадуа пришла в поликлинику, заняла очередь за другими беременными. Все они то и дело прикасались к животу и ненароком поглаживали еще не рожденных детей.
Она тоже гладила живот, правда, скрыто, через карманы пальто. Ей не разрешили материнскую нежность.
Фадо пропускала вперед одну женщину за другой, не решаясь войти в кабинет гинеколога, ведь она не успела проститься с сыном.
«С сыном», – она была уверена, что носит под сердцем сына.
Фадуа так и не зашла тогда в кабинет. Вернувшись, сказала матери, что сделала аборт. Так, она украла у Вселенной еще несколько недель тайного материнского счастья, а потом, напившись, положила в рот большую белую таблетку. Она не смогла проглотить ее сразу. Таблетка застревала, царапало горло, словно до последнего не желала убивать любимого малыша… Фадуа отхлебнула еще вина, зажмурилась, и убийца исчезла где-то у нее внутри.
Три дня спустя Айна апа в который раз вызвала скорую, но уже не для мужа, а для старшей дочери. Открылось кровотечение, которое Фадо восприняла за Божий промысел, за желание сына быть с матерью в мире, где есть место для них обоих.
УЗИ показало, что медикаментозный аборт на двенадцатой неделе привел к частичному выходу плодного яйца и кровотечению. Медсестры обмотали ноги девушки эластичными бинтами и отвезли ее на операцию. Последнее, о чем успела подумать Фадуа перед тем, как погрузиться в медикаментозный сон, было горькое «Как сильно цеплялся мой сын за жизнь».
О том дне никто больше не говорил: мать подсуетилась и выставила перед домашними болезнь Фадо чем-то вроде воспаления по-женски. Маруа, не получив дурной пример, вышла замуж за любимого человека. Пять лет спустя в своей постели, в окружении семьи умер отец.
Только Фадуа все шла и шла к своему женскому счастью, к мужчине, с которым создала бы семью, к детям, которых прижала бы к груди. И на этом пути ей любой проходимец казался мужчиной, а проявленная им любезность – любовью.
Когда она наконец дойдет, ей хотелось верить, что Он обязательно скажет: «Где ты ходила? Я звал, звал, а ты не откликалась», а она улыбнется в ответ: «Все-таки хорошо, что теперь мы вместе».
В дверь забарабанили детские кулаки, и, как быки на испанской корриде, сметая все на пути, в дом с радостными криками «Апа! Апа! Апа!» забежали внуки.
Без предупреждения нагрянула домой из Барселоны Маруа и удивилась винегрету, фунчозе, бауырсакам и бешбармаку.
Фадо, услышав за дверью голос сестренки, тоже удивилась и, конечно, обрадовалась, даже заторопилась ей навстречу, но, выходя из комнаты, заметила брошенного на кровать ежика. Она подняла игрушку, замерла на секунду и спрятала ее подальше в шкаф, за одеждой.
Ежедневник
Дана выскочила во двор многоэтажки в длинном распахнутом пуховике, наспех накинутом поверх шорт и растянутой футболки. Добежала до скамейки посреди детской площадки, села, да так, чтобы деревья скрыли ее от семьи, которая не ровен час начнет высматривать ее в темноте и, чего хуже, орать: «Ма-а-ам, ты где? Ма-а-ма-а-а!» и «Ма-ма-сы![61]»