– Разумеется. Я надеюсь, что в вашей научной деятельности вам, как и в прошлый раз, будет сопутствовать удача, а дома не будет ожидать никаких горестных известий.
– Спасибо. Да. Я тоже на это надеюсь. Как вы полагаете, я могу не опасаться, что заразился?
– Разумеется! Если бы болезнь распространилась по дому, мы бы уже увидели соответствующие признаки. Впрочем, помните, со скарлатиной ничего никогда не скажешь наверняка.
Минуту-другую Роджер хранил молчание.
– А насколько опасным, – спросил наконец Роджер, – сочтете вы мой визит в ваш дом?
– Вот уж была бы честь предложена! Боюсь, в данный момент я склонен отказаться от подобной чести. Ребенок заболел всего месяц или недели три назад. Кроме того, я еще заеду сюда до вашего отбытия. Я должен убедиться в отсутствии симптомов водянки – такое осложнение случается при скарлатине.
– Выходит, я больше не увижу Молли, – произнес Роджер; и голос его, и вид свидетельствовали о крайнем разочаровании.
Мистер Гибсон обратил на молодого человека свой проницательный, цепкий взгляд и глянул на него так пристально, будто наблюдал первые симптомы неведомого заболевания. А после этого врач и отец сжал губы и продолжительно, понимающе присвистнул.
– Фью! – сказал он.
Загорелые щеки Роджера сделались еще на тон темнее.
– Но вы передадите ей мои слова? Слова прощания! – взмолился он.
– Я – нет. Не стану я передавать весточки от юноши к девушке, кем бы они ни были. Я объявлю своим дамам, что запретил вам даже приближаться к дому, а вы чрезвычайно огорчились из-за того, что вынуждены были уехать, не попрощавшись. Только это я и скажу.
– Но вы не считаете предосудительным… Я вижу, вы догадались, о чем речь. О мистер Гибсон, намекните мне хоть одним словом, что у вас на душе, хотя вы и делаете вид, что не понимаете, почему я отдал бы все за единственную возможность повидаться с Молли перед отъездом!
– Милый мой мальчик! – произнес мистер Гибсон, глубоко тронутый, хотя он и пытался это скрыть, и положил руку Роджеру на плечо. А потом принял серьезный вид и произнес строго: – Только прошу учесть, Молли – не Синтия. Она не из тех, кто, единожды отдав вам свое сердце, станет потом переносить свою любовь на первого встречного.
– Вы хотите сказать, она не поступит так, как поступил я, – ответил Роджер. – Но если бы вы знали, как отличается это чувство от моего мальчишеского увлечения Синтией!
– Я не о вас думал, когда произнес эти слова, впрочем я бы в любом случае потом вспомнил, что вас тоже нельзя назвать образцом постоянства, так что давайте выслушаем, что вы имеете сказать в свое оправдание.
– Немногое. Я действительно очень любил Синтию. Ее манеры и красота очаровали меня, но ее письма – короткие, написанные впопыхах, подчас свидетельствующие о том, что она даже не дала себе труда толком прочитать мои, – не передать, какие они мне доставляли мучения! Целый год в одиночестве, зачастую – перед лицом смертельной опасности и даже гибели – за это время можно повзрослеть так, как не повзрослеешь за долгие годы. И все же я мечтал о той минуте, когда вновь увижу ее милое лицо, услышу ее голос. А потом я получил это ее письмо! Но и тогда я не утратил надежды. А затем… вы знаете, как состоялась наша встреча: я пришел ради разговора, в ходе которого надеялся возобновить наши отношения, и выяснил, что она помолвлена с мистером Хендерсоном. Я видел, как они вместе идут по саду, как она кокетничает с ним из-за какого-то цветка, так же как раньше кокетничала со мной. Я видел жалость во взгляде Молли, которая стала этому свидетельницей; я и сейчас вижу ее глаза. И как же я корю себя за то, что был так глуп и слеп, хотя… Что она обо мне подумала? Как, наверное, презирала за то, что я прельстился лживой Дуэссой![103]
– Ну, полно, полно. Уж не настолько плоха Синтия! Она очаровательное существо, правда не без недостатков.
– Я знаю! Знаю! И никогда никому не позволю сказать ни слова ей в укор! А лживой Дуэссой я назвал ее лишь потому, что хотел как можно яснее обозначить разницу между ней и Молли. Уж простите влюбленному некоторые преувеличения. А помимо этого, я хотел сказать лишь одно… Молли знает, ибо видела своими глазами, что я был влюблен в ту, которую она превосходит стократ. Станет ли она после этого меня слушать?
– Не знаю. Не могу сказать. Да если бы и мог, все равно бы не сказал. Впрочем, если вас это утешит, могу поделиться собственным опытом. Женщины странные, неразумные существа и способны даже на то, чтобы влюбиться в мужчину, который разбрасывается своими привязанностями направо и налево.
103
В поэме Эдмунда Спенсера (1553–1599) «Королева фей» Дуэсса – воплощение лжи и коварства.