Не хватало ее и Роджеру. Порой ее замечания западали ему в память, побуждая к глубоким раздумьям, доставлявшим большое удовольствие. А иногда он сам чувствовал, что сумел помочь ей в нужную минуту. Он побудил ее заинтересоваться книгами более серьезными, чем романы и стихи, которые она до того постоянно читала. Он чувствовал себя как пристрастный наставник, внезапно лишенный своей самой многообещающей ученицы. Он задавался вопросами о том, как идут у нее дела без него, не покажутся ли ей трудными и непонятными книги, которые он дал ей прочесть, каково ей будет жить вместе с мачехой. Его мысли очень часто бывали заняты ею в эти первые несколько дней после ее отъезда. Миссис Хэмли из них троих жалела о ее отъезде больше и дольше всех. Она дала ей место дочери в своем сердце, и теперь ей недоставало этого милого женского общения, веселой ласковости, постоянного внимания и той потребности в сочувствии, которая так открыто проявлялась у Молли время от времени. Все это чрезвычайно расположило к ней добросердечную миссис Хэмли.
Молли тоже остро чувствовала перемену атмосферы и с еще большей остротой ощущала свою вину за то, что ее чувствует. Она не могла не оценить утонченности образа жизни Хэмли-Холла. У своих давних и добрых друзей, обеих мисс Браунинг, она встретила столько заботы и ласки, что стыдилась замечать простоватость и чрезмерную громкость их речи, провинциальность выговора, отсутствие высоких интересов и их жадное любопытство к бытовым подробностям чужой жизни. Они задавали вопросы о ее будущей мачехе, отвечать на которые ей было затруднительно: лояльность к отцу не позволяла ответить полно и правдиво. И она всегда была рада, когда они начинали расспрашивать о жизни в Хэмли-Холле. Она была так счастлива там, так любила там всех до единого, вплоть до собак, что ей было легко отвечать на все расспросы – даже о фасоне платья миссис Хэмли во время болезни и о том, какое вино сквайр пьет за обедом. Разговоры об этом позволяли ей вспоминать счастливейшее время в ее жизни. Но как-то вечером, когда они сидели за чаем в маленькой гостиной наверху, выходящей окнами на главную улицу, и Молли, рассказывая о многообразных удовольствиях Хэмли-Холла, заговорила о том, как глубоки познания Роджера в естественных науках и какие удивительные редкости он ей показывал, ее вдруг остановил вопрос:
– Ты, кажется, очень часто виделась с мистером Роджером, Молли?
В этих словах мисс Браунинг был заключен какой-то тайный смысл, и сказаны они были так, словно предназначались для ее сестры, а совсем не для Молли. Но:
Молли сразу отметила многозначительный тон мисс Браунинг, хотя и недоумевала, чем он вызван, тогда как мисс Фиби, занятая вывязыванием пятки, не заметила слов и подмигиваний сестры.
– Да, он был очень добр ко мне, – медленно сказала Молли, раздумывая над странной манерой мисс Браунинг и не желая продолжать рассказ, пока не поймет, к чему был задан этот вопрос.
– Ты, должно быть, скоро опять поедешь в Хэмли-Холл? Ты ведь знаешь – он не старший сын. Фиби, у меня голова заболит от твоих бесконечных «восемнадцать, девятнадцать». Перестань считать и слушай, о чем мы говорим. Молли рассказывает нам, как часто она виделась с мистером Роджером и как он был добр к ней. Я много раз слышала, что он очень милый молодой человек, дорогая. Расскажи нам еще о нем. А ты, Фиби, слушай! В чем была его доброта к тебе, Молли?
– О, он говорил мне, какие читать книги, а один раз он велел мне сосчитать всех пчел, каких я смогу заметить…
– Пчел, дитя?! Что ты хочешь сказать? Кто-то из вас – или ты, или он, – должно быть, спятил!
– Вовсе нет! В Англии больше двухсот видов пчел, и он хотел, чтобы я научилась видеть разницу между ними и мухами. Мисс Браунинг, я вижу, чтó вы вообразили, – сказала Молли, густо покраснев, – но это неправда, вы ошибаетесь. Я больше ни слова не скажу ни про мистера Роджера, ни про Хэмли, если вам в голову приходят такие глупости.
– Скажите на милость! Юная леди берется поучать старших! «Глупости», изволите ли видеть! Да все глупости, по-моему, у тебя в голове. И вот что я тебе скажу, Молли, – рано еще тебе думать о кавалерах.
Молли несколько раз уже называли дерзкой и невоспитанной, и некоторая дерзость, безусловно, проявилась сейчас в ее словах:
– Я ведь не уточнила, про какие «глупости» я говорю, мисс Браунинг, – правда, мисс Фиби? Разве вы не видите, дорогая мисс Фиби, что это она сама так истолковала, что это ее собственная выдумка – весь этот глупый разговор про кавалеров?