— Ну, во-первых, — начала та, — о юридической стороне дела расскажешь ты сама. Затем…
— Даже не надейся, — отрезала Триш. — Я согласилась проконсультировать тебя, а не выступать перед камерой. Я не собираюсь прилюдно критиковать работу Фила Редстоуна. Особенно в преддверии апелляции, которую подают солиситоры Деб. Не исключено, что ее обоснуют некомпетентностью Фила.
— Триш, ты…
— Нет, Анна, послушай меня. Это очень важно. Дело не только в профессиональной лояльности. Мое выступление может навредить самой Деборе. Фил сослался на статью двадцать третью Закона об уголовном судопроизводстве 1988 года и настоял на том, чтобы судья допустил в качестве свидетельства признание матери. Он не обязан был этого делать, хотя признание матери — единственное, что могло помочь Деборе в той ситуации. Будь осторожнее, если действительно хочешь вызволить ее из тюрьмы, а не просто сделать занятную передачу.
— Ладно, как знаешь. Кроме тебя, есть Малкольм Чейз, член парламента. Он уверен в невиновности Деб и согласен на съемки.
— Прекрасно. Чейз подойдет. Он производит хорошее впечатление. Кто еще?
Анна растерянно посмотрела на подругу.
— Что, больше никого?
— Пока нет. Зато когда ты выйдешь на альтернативного убийцу, мы…
Она выразительно замолчала.
— Анна, — сказала Триш, глядя на нее с подозрением. — Надеюсь, ты не собираешься заманить кого-нибудь на передачу, а потом обвинить его в убийстве прямо перед телекамерой?
— Почему бы нет? Получится классный фильм, а если мы схватим настоящего убийцу, я столько заработаю, что на всю оставшуюся жизнь хватит.
Триш промолчала. Она снова обдумывала рассказ Деборы о той ночи, когда произошло убийство, и пыталась вспомнить, что именно убедило ее в искренности миссис Гибберт. Достаточно ли ее слов, чтобы позволить этому, возможно, клеветническому проекту состояться? Триш так привыкла чувствовать себя в суде защищенной от любой диффамации,[6] что боялась, как бы фильм не выставил напоказ ее саму.
— Или тебе вчинят иск о компенсации ущерба, — предположила она наконец.
Анна передернула плечами.
— Ты меня проконсультируешь, когда будет готов черновой материал. Ну давай, Триш, давай. Помоги мне. Сосредоточься на мысли, что ты помогаешь Деб выбраться из тюрьмы. Честное слово, мне позарез надо, чтобы фильм удался. Без тебя. Триш, у меня ничего не получится — не разбираюсь я в законах. Ну пожалуйста. Скажи, что ты согласна.
Триш молчала.
— Ну, поговори хотя бы с Малкольмом Чейзом. Устроить вам встречу? Тебе когда будет удобно?
Анна давила на нее сильнее, чем Триш считала допустимым. Гораздо сильнее. С другой стороны, они старые друзья. Дело выглядело очень интересным, да и Деборе требовалась помощь.
— Ну ладно, уговорила.
Триш расстегнула пиджак черного льняного костюма и помахала бортами, чтобы немного остудить кожу. Только заметив широкую улыбку на лице Анны, она вспомнила, что под пиджаком нет блузки. К счастью, впереди стояли одни деревья.
Деб сидела на нижней полке двухъярусной кровати и не мигая смотрела вперед, на стальной умывальник. Он напоминал ей о доме, и о собственной кухне, и о том, как дети приносили из сада ошметки грязи, а Адам все время путался под ногами. Он просто сводил ее с ума, когда забредал на кухню и опирался о раковину, чтобы о чем-нибудь поболтать, или мыл в ней руки, в то время как Деб пыталась приготовить обед. В таких случаях она, как правило, кричала на мужа. Теперь эти его привычки казались такими невинными.
Адам был прекрасным человеком. Деб не помнила, почему так часто злилась на него. Хотя она постоянно на всех злилась. На всех, за исключением Кейт.
— Господи, лишь бы с Кейт ничего не случилось, — проговорила Деб вполголоса, чтобы за дверью камеры ее никто не услышал. — Прошу тебя. Господи.
Сегодня утром она снова говорила с дочерью по телефону, поэтому глупо было так волноваться. Деб всегда звонила ей по пятницам, и они болтали до тех пор, пока Кейт не приходилось идти в школу. Дебора проверила, сколько у нее осталось телефонных карточек и хватит ли на следующую пятницу.
Кейт изо всех сил старалась не падать духом. Иногда ее мужество казалось Деб невыносимым. Как-то раз девочка сказала:
— Знаешь, папа такой добрый ко мне и такой терпеливый. Не сердится даже из-за моей кошмарной стряпни.