Я сел с ним рядом, но он и ухом не повел, пока я не сунул двадцатку в грязную руку. Он сверкнул бледными беззубыми деснами, предрекавшими скорую кончину печени, и облизал губы, уже наслаждаясь вкусом купленного на мои деньги крепленого вина. Потом предпринял несколько попыток подняться, опираясь на дрожащие руки, но не смог и сдался. Я показал ему снимок.
Никакой реакции.
– Знаешь ее?
– Ди-Ди, – ответил он таким тоном, словно данный факт был самоочевиден.
– Она здесь живет?
– Ди-Ди упала и убилась насмерть. – Он указал на стоящую вдалеке скамейку.
– Часто падала?
Он задумался.
– Все бывает первый раз. – Мокрый, сдавленный смех. Бедняга тонул в собственном остроумии.
– С кем-нибудь общалась?
– Нет, только если денег хотела. Вот тогда бывала дружелюбной.
Неподалеку несколько милых женщин переговаривались, поглядывая на обследующих край пруда детишек. Юная пара, смеясь, щелкала селфи своими телефонами.
– Ди-Ди с кем-нибудь особенно любезничала?
– Нет, так нельзя.
– Что нельзя?
– Приставать к гражданам, они пугаются. Еще двадцатка есть?
Я протянул десятку.
– Эй, только не останавливайся, – сказал он.
Я промолчал.
– А ты богат для копа.
– Зарплата хорошая, пенсия еще лучше.
– Это как? – Он прищурился, словно столкнулся с трудной математической задачкой, и снова попытался подняться. На третий раз получилось.
Мой информатор поковылял в сторону Уилшир, и я потянулся за ним. Пахло от него, как из корзины для грязной одежды, заваленной пережаренной рыбой.
Я дал ему еще пятерку.
– Так Ди-Ди здесь не побиралась?
– В Сенчури-Сити. Где эти важные шишки.
– У нее с ними проблемы были?
– Мне она не говорила.
– Ни с кем не ссорилась?
Он остановился, покачнулся, посмотрел в небо.
– Ди-Ди держалась особняком. Омнистический социализм, понимаешь?
– Омни…
Он посмотрел на меня, как на умственно отсталого.
– Никаких друзей, каждый занят своим делом. Не помню, кто сказал.
Вернувшись в парк, я осмотрел ту самую скамейку. Голубиного помета хватало, а вот следы крови стерло время.
И какое мне до этого дело? Что изменится от того, что я найду старое кровавое пятно?
Но даже если нет пункта назначения, мотор все равно работает. И ты делаешь то, что должен, чтобы унять тревогу.
Наверное, так тоже кто-то сказал.
Глава 16
К одиннадцати вечера мы с Робин, уже переодевшись в пижамы, сидели на диване и смотрели какой-то вымученный, незапоминающийся фильм, снятый по книге, которую никто не читал.
Оба были на нервах, и обоим требовалась помощь. Робин – потому что некая стареющая рок-звезда с громадными деньгами и мелким умишком загрузила ее серьезным и масштабным предложением: изготовить точные копии, вплоть до царапин и вмятин, культовых инструментов.
– Я уже устала повторять: копиями занимается едва ли не каждая компания. Как будто стопятидесятый «Гибсон» Чарли Крисчена и «Гретч» Бо Диддли[34] нуждаются в каком-то улучшении.
– По-твоему, сколько времени это займет?
– Чтобы сделать все с толком? Годы.
– У тебя поднимется налоговая шкала.
– А еще я потеряю связь со всеми другими клиентами и стану высокооплачиваемой крепостной. Уже дважды ему отказывала, но он твердит, что без меня ему никак.
– Это я понимаю.
– Возможно, тут и кое-что еще.
– Я всегда могу переломать ему пальцы.
Робин рассмеялась.
– Мне нужно отговориться как-то так, чтобы он потом не поливал меня грязью.
– Пусть только попробует, я ему и на ногах пальцы поломаю.
– Не велик подвиг, дорогой, учитывая, во что превратили его наркота, табак и прочая гадость. Но те обезьяны, которые трутся вокруг него, – совсем другая история.
Я постучал себя в грудь в подражание самцу гориллы. Робин положила на нее голову, и мы несколько минут смотрели кино. На экране актриса смотрела на актера. Он делал вид, что обдумывает нечто многозначительное, с усилием ворочая это нечто в голове. Тяжеловесная музыка прогрохотала, остановилась и возобновилась. Камера резко повернулась вверх. Потом к пустой комнате. К руке.
Ах, искусство…
Но захватить мой интерес не могло уже ничто. Мне не давали покоя факт убийства трех женщин и мысль о том, что за ними последуют другие. Я знал, что Майло не спускает глаз с Гранта Феллингера. Долгий, нудный процесс без каких-либо гарантий результата. Экран заполнили голубые немигающие глаза. Может быть, это и была та самая сцена, которую критики назвали «невероятно волнительной».