Все это не очень-то смахивает на историю. Ведь то, что, будто бы, римская община конца первого века пользовалась уже таким уважением, что через свое, написанное от ее имени, официальное послание могла делать предписания коринфянам и, хотя бы даже во имя любви и блага, давать им указания и советы, как им надлежит вести себя, — все это должно возбуждать подозрение. Разве, в данном случае не говорит, скорее, церковь позднейших веков и, сквозь все это писание, разве не проглядывает слишком ясно намерение приписать римской общине преимущество перед всеми остальными? Выдающиеся ученые, вроде Землера, Баура, Швеглера, Целлера, Фолкмара, Гаузрата, Ломана, ван-Манена, Штека, ван-ден-Берг-ван-Ейсинги и др., также не признали подлинным это послание. Фолькмар относит это послание к 125 г., Ломан, ван-Манен и Штек — только к 140 году, а Гаузрат — ко времени правления Адриана (117-138), если не к эпохе даже Антонина Пия, т. е. к средине второго века, причем отнюдь не говорится, что оно не могло быть даже еще более позднего происхождения, что, быть может, весьма вероятно. «Любовь к истине», — говорит историограф Зеек, — была добродетелью, весьма низко ценимой христианством».
Церковь имеет на своей совести столько подделок и фальсификаций, что она не должна удивляться, если ее соответствующим показаниям и данным не придают больше вообще никакой веры. Ведь даже весь новый завет целиком в некотором смысле представляет сплошную подделку, так как ни одно из его писаний не возникло ранее второго века (исключая, быть может, «Откровения Иоанна», Р.), между тем как церковь все же пытается уверить нас в том, что они были написаны еще в средине первого века.
Впрочем, что мы узнаем о личности Петра из первого послания Климента? «Завистью и ненавистью, — пишет он коринфянам, — были преследуемы величайшие и праведнейшие столпы наши, и они боролись до самой смерти. Представим себе благих апостолов: Петра, который был преследуем ревностью неправой и не одну и не две, а много опасностей претерпел, пока, осуществив свидетельство свое, не вошел в подобающее ему место славы. Вследствие проявившихся тогда зависти и страсти спорить, Павел указал путь к победе, путь смиренного терпения: семь раз он находился в узах, удалялся в изгнание, побиваем был камнями, как вестник или глашатай появлялся он на Востоке и Западе, почему и пожал славу великую, как плоды своей веры. Ибо весь мир он учил праведности, до крайнего Запада проник он и пред власть имущими давал свое свидетельство. После этого взят он был с земли и ушел, этот величайший образец терпения, в место святости и славы».[71]
Где же в этих словах сказано, что Петр был в Риме?
Указывают на то, что оба апостола упоминаются непосредственно один за другим, а пребывание Павла в Риме, якобы, подтверждается Деяниями. Следовательно, — говорят, — автор послания должен был предполагать (!) присутствие Петра в Риме. Ну, а что это за «ревность неправая», из-за которой, якобы, столько опасностей пришлось претерпеть этому благому апостолу? И что это за «свидетельство» осуществил он? Слово «мартюресас» ключа к ответу на этот вопрос нам не дает. Ведь, слово «мартюс» (обычно переводимое через «мученик» Р.) первоначально значило просто только «свидетель» или «исповедник» и означало всякого, кто свидетельствует в пользу истинности христианской веры, — на основании ли личных сношений с Иисусом, вследствие ли явления ему воскресшего, каковым подтверждается истинность его благовестия, или же только на основании способности изрекать прорицания, пророчества и тем самым доставлять довод в пользу действия святого духа на общину. Таким образом, «мартюс» было в общине только почетным наименованием, — как всякий, претерпевший мученичество за свою веру, мог быть назван «мартюсом»; так и, наоборот, всякий мог претерпеть это мученичество и все же не получить именования «мартюса».