Так, мифический Стефан, якобы, умерший за свою веру, именуется «мартюсом», но не потому, что он, якобы, умер за свою веру, а потому, что он, будто бы, видел христа и свидетельствовал о нем; и он был бы назван «мартюсом» даже в том случае, если бы не был (а он и на самом деле не был) побит камнями иудеями. Только позднее, в эпоху организованных правительством гонений на христиан, при конкурировании с остальными религиями и враждебной философией, когда христиане высшую истинность своей религии пытались засвидетельствовать и доказать своею стойкостью и своим мужеством в страданиях, — только тогда оба понятия «мартюса», — «свидетеля, исповедника и «кровавого свидетеля-мученика», — слились друг с другом, и только с тех пор, в соответствии с этим, стали думать, что также и те, которые в более ранние времена свидетельствовали о христе, это свидетельство должны были запечатлеть своею смертью.
Посему, отнюдь не верно, что автор первого. Климентова послания, упоминая о «свидетельстве» Петра, имел в виду кровавое свидетельство (т. е. мученичество) этого апостола.
Ведь, если даже он говорит о преследованиях или гонениях, которым подвергались апостолы, и замечает, что они «боролись до самой смерти», то все же он вовсе не говорит этим, что они эту смерть, претерпели за свою веру. Претерпеть мученическую смерть и бороться до самой смерти, — это две совершенно различные вещи. А если из вышеприведенного места вычитывают, что Петр вместе с Павлом претерпел мученическую смерть, то это делают только потому, что Павел, упоминаемый сразу же за ним, — по преданию, — погиб при Нероне, — по преданию, которое, однако, очень позднего происхождения, так как оно определенно выступает только в так называемых «Деяниях Павла». Издатель этих «Деяний» в «Новозаветных апокрифах» относит их к концу второго века, однако, возможно, что они еще более позднего происхождения и в своей нынешней форме принадлежат, быть может, только пятому веку.
Впрочем, хотя это предание и относит смерть Павла ко временам Нерона, однако, выставляет его не в качестве жертвы известного нам из Анналов (15, 44) Тацита Неронова гонения на христиан.
Следовательно, Климент в конце первого века еще не мог смерть обоих апостолов ставить в связь с нероновым гонением и думать, что оба они умерли вместе.
Однако, там же, в вышеприведенном месте, читаем далее: «К этим мужам святой жизни (Петру и Павлову) присоединилось множество избранных, которые вследствие зависти претерпели много поношений и тем явили прекраснейший пример в среде нашей. Вследствие зависти подверглись преследованиям жены — Данаиды и Дирки, — страшные и позорные издевательства пришлось им претерпеть, но, несмотря на слабое тело свое, они достигли намеченной цели в этом состязании в вере и удостоились славной, почетной награды».
Что могли при чтении этих слов подумать адресаты, к которым, будто бы, было направлено это послание? Самые ученейшие мужи тщетно ломают над этим голову.
«Слова эти, — говорит Арнольд в своей книге о «Нероновом гонении на христиан», — с первого же взгляда (!) оказываются христианской параллелью тому рассказу Тацита, где говорится об «изысканных наказаниях», об издевательствах и насмешках, которым подвергались несчастные (христиане) во время казни, служившей удовлетворением жажды зрелищ римской черни».
Но разве Тацит, при всем известной его слабости к описанию такого рода зрелищ, мог бы воздержаться от описания страшной картины, когда бык таскал на своих рогах Дирк? Да и что означают те Данаиды, в образе которых в послании выступают христианские мученицы, подвергшиеся издевательствам и насмешкам? Можно ли принимать всерьез, чтобы скучные водоносицы, дочери Даная, могли послужить заманчивым образом для удовлетворения жадной до зрелищ и крови римской черни? Или, быть может, автор послания словами «Данаиды и Дирки», стоящими вне всякой связи с предыдущим и последующим в тексте, хотел только противопоставить христианских мучениц преступницам античного мифа?[72] Далее, что обозначает вся эта масса мужчин и женщин, якобы, преследуемых «завистью», и почему здесь эпизод с христианами поставлен на одну доску с историей Каина и Авеля, Иакова и Исава, Иосифа и его братьев, Моисея и египтянина, Аарона и Мириамы, Дафана и Авирона, Давида и Саула?
Ренан припоминает при этом о ненависти иудеев к христианам, но на защиту своих единоверцев с успехом выступил Иоэль, тем более что Тацит не дает ни малейшего основания для такого толкования.
72
Данаиды — дочери мифического греческого царя Даная. Про них рассказывали, что они умертвили своих мужей (исключая одной из них) и за это после смерти, в аду, в наказание должны были наполнять водою бездонную бочку. Предполагают, что в основе этого мифа кроется характерное природное явление в греч. местности — Арголиде: в жаркое время там пересыхают все водные источники, а в период дождей, наоборот, переполняются и производят наводнения. Данаиды же слыли нимфами-русалками источников, а их отец, якобы, первый научил страдавших от безводья аргоссцев рыть колодцы, чтобы в бездождное лето не нуждаться в воде. Есть другое объяснение адской работы Данаид: здесь, отзвук особого обряда, связанного с подражательной магией, когда для вызывания нужного для хозяйства дождя лили в бочки или ямы воду.
Дирка, мифическая героиня одного из многих греческих мифов. Рассказывали, что она, ревнуя некую Антону к своему мужу, велела пастухам привязать последнюю к рогам дикого быка. Но пастухам было открыто. что несчастная — их родная мать. Тогда они вместо нее привязали к рогам быка саму Дирку, которая и погибла мучительной смертью. В римском театре в первом веке нашей эры мифы о Данаидах и Дирке разыгрывались в лицах. П.