Перед нами скорее история болезни, анамнез, нежели житие. Полностью отсутствует всякий предпосланный и подлежащий исполнению сценарий, который позволил бы мотивировать поведение Кристины, сообщив ему цельность, структурность и предсказуемость, вместо его имеющейся случайности и хаотичности. Почти полностью отсутствует и соотнесение между частными поступками и общими смыслами, интегрирующие жизнь человека в универсум культуры, делающие из этой жизни житие в полном смысле слова. Как раз отсутствие смыслового каркаса не позволяет назвать поведенческую практику брабантской бегинки перформативной практикой, жизнетворчеством.
4. Выход в мир, странствия
Итак, исходное теплохладное состояние, традиционная аскеза, направленная на обуздание плоти, аскеза как имитационная инсценировка, наконец, последний, четвертый этап жизни Г. Сузо, Служителя — выход в мир, патронаж женских доминиканских обителей, служение старца, духовника, проповедника. Этому этапу предшествовал кризис. Как водится, имманентный духовный процесс истолкован как вмешательство и воздействие потусторонних сил. Бог говорит Служителю:
«<...> ты избивал сам себя своими собственными руками и заканчивал, если хотел, испытывая жалость к себе самому. Отныне Я хочу забрать тебя у тебя самого и желаю отдать тебя, безо всякой защиты, в руки посторонних людей. <...> до сих пор ты был сосунком и излюбленным баловнем, парил в сладости Божией, словно рыба в пучинах морских. Теперь-то Я у тебя сие отниму и дам тебе бедствовать и увядать <...>».
Навыки, которые приобрел, инсценируя страдание в келье, Служитель должен теперь проявить в подлинных страданиях в миру. Отныне «imitatio Christi» осуществляется не в запланированных аскетических упражнениях, но в гуще спонтанной, повседневной жизни.
Страданиям, выпавшим на долю Служителя, посвящены главы 21—30 основного произведения Г. Сузо. В отличие от инсценированных истязаний, описанных в главах 14—18, речь идет теперь о страданиях подлинных, когда Служителю дается «бедствовать и увядать» и он «покинут обоими: Богом и целым миром» (ГС 51).
Сами страдания делятся на внутренние и на внешние. Внутренние — уныние и отчаяние, обыкновенно сопровождавшие аскетические подвиги (гл. 21), а также заботы, связанные с окормлением многочисленной паствы (гл. 22). Что касается внешних страданий, приключений (aventuren), то они начинаются с обвинений Служителя в краже (он-де выкрал дары из часовни), в симуляции чуда (он якобы выпачкал, ради наживы, собственной кровью распятие) и в ереси, предъявленных ему на доминиканском капитуле в Нидерландах в связи с его ранними книгами. Эта череда испытаний завершается тяжелой болезнью Служителя, надолго приковавшей его к постели в незнакомом конвенте (гл. 23). Далее следуют бегство сестры Служителя с любовником из монастыря, ее долгие поиски и возвращение (гл. 24), павшее на Служителя подозрение в отравлении колодцев (гл. 25), его встреча с разбойником, чудом не стоившая ему жизни (гл. 26), двукратное спасение из воды (гл. 27), поиски Служителя местной знатью с целью его убийства (гл. 28), хула на него собратьев-монахов (гл. 29) и, наконец, его продолжительная болезнь, близость к кончине и даже временная смерть (гл. 30).
Некогда подвизаясь в аскетических упражнениях, Служитель довел идею следования и уподобления Христу ad absurdum. Подчинив себе тело, он в полной мере оставался собой, следовал своей воле, руководствовался собственными представлениями о «бесстрастии»[1070]. Он сам выстраивал ситуации, сам строил свое поведение в них, сохраняя при этом риторическую позу страдальца, уподобляясь в своем представлении египетским анахоретам. Теперь, оболганный, преданный, брошенный всеми, одинокий, мокрый, озябший, несчастный, он был лишен своей внутренней позы перед Богом, людьми и выведен из всякой стандартной роли себя (мученика, девственника), которую ему предлагала традиция и в которую он сам закладывал расхожие представления и обращенные к нему ожидания общества. В самом деле, о какой риторической позе могла идти речь, коль скоро он «сползает от страха на землю» (ГС 68), если его, как «ядовитую жабу», собираются «голым насадить на копье и приподнять <...> задницей кверху» (ГС 66)? В таком невольном, продиктованном внешними обстоятельствами «совершенном отречении от себя самого» Служитель предстает перед Богом вне своей наработанной роли себя, «в такой обнаженности, в какой и Бог предстоит перед ним» (ГС 49).