Удлинялся день, прибывало тепла и света. Молодые гуси торопились, уходили в далекие разведочные полеты. Но вожаки сдерживали их горячность, переговаривались, совещались. Наконец зашумел, загудел крыльями птичий базар. Теплым солнечным вечером гуси снялись с отмелей и пошли в золотисто-прозрачную высоту.
Стая Белогрудого находилась почти в середине огромной станицы белолобых гусей, и со всех сторон от нее, вверху и внизу, виднелись соседние стаи, а далеко впереди Белогрудый видел другую станицу. В потухающем свете вечерней зари она казалась легкой дымкой. И эта станица была не первой. Где-то дальше, на таком же примерно расстоянии, шла еще станица, а там еще, и так почти до самого края моря.
Они летели всю ночь, высоко и споро[69], нигде не снижаясь и не сбавляя скорости. Внизу стояла плотная темнота, закрывавшая все приметы, а вверху искрились привычные звезды. Медленно, но настойчиво копился мягкий свет, струившийся из-за горизонта.
Подруга Белогрудого следовала чуть сзади, почти крыло в крыло с ним, а за ней летел Черный. Упорно двигались они ровными рядами, слушая вожаков, напрягая все мышцы тела, и желанная степь приближалась медленно, но неотвратимо. Изредка глубоко внизу россыпями звезд поблескивали огни людских поселений, и тогда на какой-то миг гусей охватывало беспокойство, они долго перекликались, пока не уплывал назад этот сверкающий сгусток.
До степных озер, вокруг которых разбегались заветные поля со жнивьём, оставалось немного. Именно они были первыми узловыми местами, где гуси подолгу отдыхали, накапливали жир. Без запаса жира, необходимого в полете как горючее, птицам не одолеть долгий путь от степей до берегов холодного моря.
Впереди идущие стаи начали плавное снижение. Станица распалась. Гуси пошли на разной высоте и в разных направлениях. У каждого вожака было свое излюбленное, досконально изученное озеро или часть его, и каждый вел своих гусей к наиболее знакомым местам.
Сбоку, в предрассветной дымке, проступило светлое округлое пятно, и Белогрудый узнал в нем то самое озеро, на котором осенью им не давали покоя охотники. Но он обрадовался ему и не сдержался, закричал радостно: «Клы-клы-клы…» И вся стая подхватила его крик, заиграла крыльями, соскальзывая вниз.
Степь таинственно темнела, ровно и широко. Но уже повеяло на гусей запахами хлебных пашен, талой воды, и они стали резко снижаться.
Зарябили внизу слабые волны, и Белогрудый мягко коснулся их. Сложив крылья, он тут же оглянулся, ища гусыню. Она была рядом, впереди.
Птицы молчали, слушая, но уловили лишь тихий многоголосый говор своих собратьев и с жадностью заплескались: купание после долгого полета не меньшее блаженство, чем еда.
Из-за горизонта вырвались лучи солнца, скользнули по ровной степи, освещая ее и отогревая. Несколько жаворонков, зависнув в воздухе, славили ясное утро, весну, жизнь, и гуси попритихли, как бы боясь своим гомоном заглушить эти песни. Они отдохнули, выкупались, напились, и голод с особой остротой охватил их.
Вожак подал несколько громких звуков, оповещая стаю, и тяжело поднялся с воды. Тотчас за ним, с шумом и криками, начали подниматься остальные гуси. Взлетел и Белогрудый, следуя за самкой. Едва они набрали высоту, с осторожностью пересекая берег, как вокруг открылись желтые поля непаханого жнивья. Гуси, помня прошлое, старались заприметить поле без маленьких соломенных куч, в которых обычно прятались охотники, но все пространство, почти от самого озера до горизонта разделенное легкими полосками лесопосадок, пестрело от неубранных соломенных копен, и выбора не было.
Далеко засветился широкий разлив воды посредине жнивья, и вожак повернул туда, чуть-чуть замедляя полет, потянулась за ним и вся станица. Голубая, с блеском гладь талой воды слепила, мешала подробно рассмотреть соломенные набросы, косматившиеся неподалеку от воды. Соблюдая строй, гуси снижались, нацеливаясь на середину разлива, широко разворачивались над его мелководными росплесками, тянувшимися вдоль ершистой стерни.
Белогрудый заметил, как кто-то шевельнулся в приземистой кучке соломы, на которую он косил взглядом, и шарахнулся в сторону, оттесняя из строя гусыню. Тут же послышался предостерегающий гогот вожака, который был ближе всех к опасному месту, и стая взмыла вверх, молотя воздух тугими крыльями. Раздался оглушительный грохот. Белогрудый увидел, как у вожака будто надломилась шея и он свалился вниз, к земле, камнем. Грохнуло еще раз, и Белогрудому чем-то обожгло крыло. Он запищал от боли и страха, как в далеком пуховом детстве. Сердце у него словно остановилось, но силы не убавились, и гусь отметнулся далеко в сторону, к самой середине разлива.