Но правдой было и то, что я был раздражен, если не сказать раздавлен. Мои надежды на продолжение дня и на будущее рухнули, мое amour propre[40] было уязвлено. И я не желал быть милосердным — вот это уж точно.
Увы, опять повторялась история с Ширли Грэм, Ширли entrepreneuse[41], она умела похабно подмигивать, у нее были огромные сиськи и сарафан, подол которого она за определенную плату задирала. Ширли ходила в местную гимназию, в дальнем конце Соддинг-Стэнмор, довольно далеко, если пешком, от Кронин-Холла, а на велосипеде — рукой подать. Да Ширли и сама к нам приходила — свою лавочку она открыла в лесочке за спортивной площадкой.
Ученикам из Кронина строжайше запрещалось общаться с hoipolloi[42] — таково было распоряжение нашего директора, который преподавал греческий и не видел кроме разве что отношения к рабству в афинской демократии ничего хорошего: нечего водиться со шпаной из гимназии, достаточно традиционного матча по крикету в конце учебного года — этот матч в мои годы все еще назывался, хотите верьте, хотите нет, «Мантия против Города»[43]. Социальные перемены, начавшиеся в Англии в конце войны, перемены, на которые указывало хотя бы то, что нация отвергла великого старого вояку Черчилля, обошли Кронин стороной. Более того, тот ужасный факт, что к власти пришло лейбористское правительство, укрепил и усилил решимость Кронина оставаться особым местом, землей, где взращивают национальных лидеров — а лидеры эти понадобятся, когда народ опомнится.
Ученики Кронин-Холла мало интересовались мальчиками из гимназии Соддинг-Стэнмор, а вот девочки — совсем другое дело, тем более Ширли Грэм. Гарсон Большой, старшеклассник, которому я по младшинству прислуживал, уверял, что за гинею Ширли бесподобно могла обслужить рукой, а за пять гиней, что было, увы, ему не по карману, но вполне по карману Пиггот-Уэмису из пятого класса, она — ей-ей — «брала в рот и сосала». Для большинства же из нас прайс-лист был следующий: за три пенса она задирала юбку и демонстрировала трусики; за шесть пенсов она спускала трусики и демонстрировала то, что мы, изучавшие латынь, знали как pubes[44], ее mons veneris[45]; за шиллинг она разрешала клиенту две минуты — по часам — щупать ее интимные места.
То, что мне хотелось, стоило шиллинг. Я нашел ее в лесочке. Собственно говоря, у нее уже был один клиент, Гарсон Малый, который за три пенни пялился на ее трусики.
— Твое время вышло, Гарсон Малый, — сказал я. — Отвали. Уступи дорогу четвертому классу.
— У него еще минута, — сказала Ширли. — Жди своей очереди, похабник.
Гарсон Малый только гнусно лыбился и не сводил глаз с трусиков. Я отсчитал минуту.
— Раз, Пикадилли, два, Пикадилли….
Гарсон Малый нехотя отошел.
— Мне на шиллинг, — сказал я. — Щупать буду.
— Это за полкроны, — ответила Ширли.
— Какого хрена? Это стоит шиллинг.
— Неужто? — сказала она. — Так вот: цены поднялись. Для тебя — полкроны.
— С чего это? — воскликнул я. — Это несправедливо.
Она лежала на спине, юбка, которую она задрала для Гарсона Малого, так и оставалась у пояса.
— А жизнь вообще несправедлива, — ответила она не по годам мудро.
— Я столько платить не буду.
— А как насчет двух шиллингов?
— Почему для меня цена выше?
— Да не нравишься ты мне. — Сказано это было примерно с интонацией героя юмористической радиопередачи «Опять тот человек».
Я, решив, что это нечто вроде любовной прелюдии, ответил в тон:
— Это почему, плохая ты девочка? — А она должна была ответить: «Потому что у тебя большой багровый член».
— Свин Пиггот-Уэмис говорит, ты гомик.
— Вот уж нет! — ужаснулся я. — Зачем бы мне тогда щупать девчачью письку?
— Потому что ты изврат, — сказала она. — Извраты что угодно делают. Я не могу рисковать. Два шиллинга — и ни пенни меньше.
И тут я заметил, что трусики у нее грязные.
— Ну и хрен с тобой, — сказал я. — Найдутся и такие, что задаром дадут.
— Губу не раскатывай, — бросила она. — Педикам не дадут.
Я отдубасил бы Свина за такой наговор, только он был пятиклассником и к тому же посильнее меня.
Тем временем Саския, видимо, задала какой-то вопрос. Я отвлекся, а интонация у нее явно была вопросительная. И она ждала ответа.
42
Выражение пришло из древнегреческого, буквально: большинство. Употребляется с пренебрежительным оттенком.
43
Со времен Средневековья в университетских городах существовало противостояние городского и университетского сообщества, «города» и «мантии».