Меня спасла официантка. Она подошла — с бессмысленной улыбкой, карандашом и блокнотом.
— Подождем Стэна или закажем? — спросил я.
— Давай подождем.
— Мы закажем попозже, — сказал я официантке.
— Паста из анчоусов и нерсборойские булочки закончились, — сообщила официантка.
— Ну, ничего, — ответил я. — Бинки еще что-нибудь придумает.
— Ты как? — спросила Саския. — Что-то ты какой-то дерганый.
— Все в лучшем виде? — сказал я. — Как ты думаешь, почему Стэн задерживается?
— Исследованием увлекся, — сказала она. — Наверняка. Он не может оторваться от стола. И отказывается брать такси. Сказал, что поедет на метро до Эрлз-Корт, а оттуда пешком. Он чуточку прижимист. — Она хихикнула — словно находила это свойство по-своему милым.
Я решил не упускать такой шанс.
— Да, это про него известно. Помню — давно это было, я тогда сидел в Мошолу, — несколько из нас вместе со своими дамами отправились поужинать в Чайнатаун. В случае Стэна его дамой была Хоуп — надеюсь, тебя не задевает, что я ее упоминаю. Считалось, что она знает лучшие, то есть самые «аутентичные» китайские рестораны. Мы оказались в заведении под названием «Ароматная пагода» на Мотт-стрит. Аутентичность «Ароматной пагоды» заключалась в плохо освещенном голыми лампочками зале, серых пластиковых столиках, компаниях китайских работяг, чьи палочки так и мелькали в воздухе над мисочками, в которые они уткнули свои носы, в грохоте посуды и криках с кухни и вездесущем запахе то ли тухлых яиц, то ли серы.
— Боже ты мой! — захохотала Саския. — Как это похоже на Хоуп!
— По-моему, скорее, на Хоуп, решившую угодить Стэну. У «Ароматной пагоды» было одно достоинство — дешевизна. Но все равно, когда принесли счет, многие были за то, чтобы разделить его поровну между всеми мужчинами, но Стэн заартачился. Он не пил пиво, а Хоуп не заказывала закуску. Так что по справедливости его доля должна быть меньше. А потом он снял ботинок, стянул носок и вытащил из-под пятки сложенную в несколько раз зеленую бумажку — когда он развернул ее, оказалось, что это пятидесятидолларовая купюра. «Это от воров», — объяснила, залившись краской стыда, Хоуп.
Ответила Саския совсем не так, как я ожидал.
— Ой, как мило, — воскликнула она и ловко сменила тему. — А кто была твоя дама?
— Одна аспирантка, она занималась французской литературой в Колумбийском университете, — ответил я. — Я называл ее «О-ля-ля», потому что она чуть ли не каждую фразу начинала с этого водевильного восклицания. Я и представил ее как О-ля-ля. «В такой обстановке, — сказал я, — это звучит скорее как название китайского блюда, а не как французское восклицание». Она за это на меня разозлилась, весь вечер меня игнорировала и кокетничала — кто бы мог подумать! — со Стэном.
— Ах, — благодушно улыбнулась Саския, — этот чудесный, волшебный Стэн!
— Вообще-то «Ароматная пагода» практически прикончила наш роман. И слава богу. Я уже подустал от ее «о-ля-ля», она их выкрикивала, когда подходила к оргазму. Мне больше нравятся твои сдавленные крики.
— Ну что ж… — сдержанно сказала она.
— Конечно, я не Стэн, — продолжал я — упрямо, раздраженно, понимая, что лучше бы промолчать, но не в силах сдержаться. — Я не умею быть таким замечательно раскованным, таким понимающим. Нет, я непростительно деятелен.
Она бросила на меня исполненный презрения взгляд, сморщила нос, словно учуяв дурной запах.
Что меня заставило говорить такое? Неудивительно, что я не умею поддерживать длительные «отношения», как теперь это уныло называют, все заканчивается на стадии «романа». Я твердо уверен, во мне сидит какой-то бесенок, извращенец, пакостник, который так и рвется изуродовать мою жизнь и вполне может это сделать. Да и то, что я только что рассказал Саскии о Кейт, моей возлюбленной времен магистратуры, тоже было не совсем правдой. Начнем с того, что Кейт Пакстон писала магистерскую диссертацию не по французской литературе, а по французской истории, о наполеоновской эпохе. Почему вдруг я решил «подработать» эту ничего не значащую подробность? А что касается «о-ля-ля», то Кейт, может, несколько раз так и говорила, обычно в посткоитальной истоме, но не твердила постоянно. Если что в пылу и повторяла, так это «Ça marche!»[46] — снова и снова, все быстрее и быстрее, и, достигнув оргазма, выдыхала: «Да!» Быть может, переходила в этот момент на английский, чтобы избежать ненужного каламбура, ведь французское oui звучит похоже на английское we, мы. Но когда меня подгоняло это «Ça marche! Ça marche! Ça marche!», я рвался в бой с лихостью бывалого вояки, бригадира Жерара, легенды Grande Armée[47].