Я почему-то не воспринимал ее всерьез. Она была истовой любовницей и столь же истовым ученым, что, учитывая особенности тех, кто посвящает себя науке, не должно было меня удивить. Бывало, лежим мы рядом на сибаритской кушетке, опустошенные страстью, моя рука на ее влажном мохнатом лобке, ее — лениво поигрывает моим обессиленным членом, и она рассказывает про свою диссертацию. А я с трудом подавляю истерическое желание похихикать. Она занималась судьбоносной битвой при Маренго 1799 года[48]. Она была уверена, что Наполеон погибельно медлил, прежде чем отдал, за день до начала сражения, приказ уничтожить позиции австрийцев на реке Бормиде. Имеет право обычный человек подумать: ну и что с того? Но обычный человек — это вам не ученый. До встречи с Кейт битва при Маренго ассоциировалась у меня только с оперой Пуччини «Тоска». Короче, как-то, во время очередного отдыха после секса, когда в спальню заползали сумеречные тени, она рассказала, что сколько ни бьется, никак не может придумать подходящее название для уже почти готовой диссертации.
— Ты же писатель, Робин, — сказала она, щекоча мою мошонку. — Может, поможешь кончить с этим делом?
Я не стал плоско шутить по поводу двусмысленности ее пожелания — хотя она употребила его совершенно невинно — и вместо этого убого пошутил насчет диссертации.
— Название нужно? Как насчет «Был ли Наполеон цыпленком маренго[49]?»
Она натужно хихикнула и стиснула мои яйца слишком уж крепко.
— Робин, это не то чтобы смешно. Диссертация — для меня это серьезно. И название очень важно.
— Ну ладно, а если так: «Через реку в тень забвения»?
Она резко убрала руку. В сгущающихся сумерках я не то чтобы разглядел, скорее, почувствовал, что она расстроилась, а потом разозлилась.
Но бесенка во мне было не удержать.
— Или: «Наполеон — как разбил врага на поле он».
Она не произнесла ни слова, вскочила, по-быстрому оделась и выскочила из комнаты.
— А как насчет «Как Наполеон австрийцам засадил»? — крикнул я ей вдогонку.
Хлопнула входная дверь, и я остался один в тоскливой тьме.
Впрочем, этим все не закончилось. Я извинился, послал цветы, подстерег ее на улице, протянул ей заряженный водяной пистолет рукояткой вперед, а себе завязал глаза носовым платком. Она, хохоча, окатила меня водой, и я был прощен. Мы даже стали ближе. С ней было чудесно. Она была высокая, сильная, с мускулистым телом, очень спортивная — обожала плавать, играть в теннис, кататься на лыжах, лазить по горам — то есть заниматься тем, что на меня нагоняло сон. Я, к счастью, был выше нее, нисколько не толще, но, надо признать, немного рыхловат. «Пух ты мой, — приговаривала она, тыча меня пальцем в живот, — Винни-Пух ты мой». У нее были удивительные глаза, зеленые — но менявшие, в зависимости от настроения и обстоятельств, оттенок. Когда она злилась или радовалась, они сверкали, бледнели, если она плакала, а если была расстроена — подергивались дымкой, тускнели, и всегда разного цвета. Мне нравилось пальцем очерчивать ее скулы, линию подбородка — меня изумляла их строгая красота. Она обожала бывать на свежем воздухе, однако кожа у нее была бледная — как и положено ученому, узнику библиотек и аудиторий, она была прикована к письменному столу и (в те далекие времена) к пишущей машинке, но у переносицы и под глазами у нее была россыпь веснушек, тоже бледных, которые лишь подчеркивали ее красоту. Кажется, у меня сохранился — нет, я точно знаю, что сохранился — подарок, который она, подарив и себя, сделала мне на Валентинов день, единственный Валентинов день, что мы провели вместе. Это была алая жестяная коробочка в форме сердца, а внутри — локон (не знаю, подходит ли здесь это слово) ее лобковых волос, аккуратно перевязанный узкой розовой лентой. Тогда на меня нахлынул шквал чувств, и даже теперь, сорок лет спустя, меня глубоко трогают эти воспоминания.
— А вот и Стэн явился, — сказал я, когда он и в самом деле явился. Стэн пришел мне на помощь! Он стоял и смотрел на нас через стекло, губы расползлись в идиотской улыбке — видны щербатые зубы, на плече — темно-зеленая сумка-портфель, в то время такие обожали носить выпускники университетов «Лиги Плюща».
Когда Стэн уселся, я подозвал жестом официантку.
— Два чая, пожалуйста, — сказал я, указывая на своих гостей.
Они выбрали один и тот же сорт чая, точнее, выбрала Саския, а Стэн поддакнул.
— Мне просто «перье», — сказал я. (Как же сильны в нас привычки детства! Когда я хотел наказать мамулю, я отказывался есть.)