Фрэнни пожала протянутую мной руку, притянула к себе, ласково чмокнула в щеку.
— Добро пожаловать, Робин!
Я вдохнул ее ароматное тепло. И так бы и застыл навеки, но Энтуисл оттащил ее от меня и по-хозяйски положил ей руку на плечо. Я что-то пробормотал в ответ — как я счастлив здесь оказаться, какой холод на улице, Рождество, видно, будет снежное, — чувствуя себя персонажем из романа Агаты Кристи, нес вязкую чушь, но она была столь добра, что выслушала меня с улыбкой.
— Ну, пора и подкрепиться! — сказал Энтуисл, поведя носом. — Жареная баранина, запеченная картошка, гороховое пюре, мятный соус — вот что тебя ждет. А если хочешь отлить, прежде чем сесть за стол, так ты же знаешь, где pissoir[60], так ведь, малыш?
Я машинально повернулся в сторону туалета.
— Руки не забудь помыть, — хмыкнул Энтуисл. Рука его, все еще обвивавшая шею Фрэнни, скользнула ниже и ущипнула ее сосок.
Я на самом деле покраснел. Этот извращенец намекал на тот давнишний случай, когда мамуля, неукоснительно, хоть и смущаясь, но с собачьей покорностью исполнявшая свою роль in loco patris[61], объясняла мне, уже вполне великовозрастному детине, как важно, с точки зрения гигиены, мыть руки после того, как — по ее выражению — «сделаешь пи-пи». И когда я вышел из туалета, Энтуисл — я запомнил дословно — сказал мне: «Держу пари, руки ты помыл, дурачина? Но это все лабуда. Ты их мой, когда чужой хер хватаешь, а не собственный». И хмыкнул он тогда точно так же.
Вот что мне раньше в голову не приходило, так это то, что дом Энтуисла никак не походил на дом работяги. Он был куда богаче, куда просторнее, даже если не брать в расчет примыкавшие постройки — мастерскую, в которой он работал, огромный сарай, где он хранил свои картины, гараж, где при необходимости можно было бы разместить четыре машины и двух шоферов в комнате наверху. Мамуля тогда, много лет назад, пытаясь улучшить суровый быт основного дома, сотворила чудеса — были проведены газ и электричество. Все последующие тоже привносили что-то. Но пошлую деревенскую атмосферу создала уже Фрэнни: фальшивая исконность словно сошла с реклам Лоры Эшли и Ральфа Лорена и со страниц «Загородной жизни». Приглушенные тона, узоры в огурцах и кожа, деревянные сундуки и абажуры с бахромой, безделушки и оборочки повсюду. На стенах не картины Энтуисла, а нежные акварельки Фрэнни, кое-какие вполне миленькие — как картинки на шоколадных коробках: овцы на туманных пустошах, башни Йоркского собора, развалины какого-то монастыря и так далее. И то, как изменился интерьер, было убедительным доказательством силы обуревавшего Энтуисла чувства. Такого он бы не позволил ни мамуле, ни последовавшим за ней. Короче, интерьер говорил о многом — но не о том, подозреваю я, что предполагала эта влюбленная парочка.
А поверх всего этого пестрели обычные рождественские украшения. В эркере стояла вся в мишуре Tannenbaum[62], обычай наряжать которую, как мне говорили, пришел в Англию с возлюбленным супругом Виктории Альбертом, да так и укоренился. Под ней лежали подарки в ярких обертках — это пришло уже из Голливуда, тамошние магнаты слыхом не слыхивали про то, что день подарков — это второй день Рождества. В изобилии были представлены изящные венки из остролиста и плюща. Из четырех углов по потолку тянулись разноцветные бумажные цепи, сходившиеся у люстры, с которой свисала — о да, вы угадали! — ветка омелы. На рояле — изящном кабинетном рояле «У. X. Барнс», истинно английском, наверняка принадлежащем Фрэнни, поскольку Энтуисл был так же немузыкален, как и шекспировский Хотспур, лежали ноты рождественских песен, с «Я видел три корабля» сверху. На каминной полке были расставлены рождественские открытки. Что до самой Фрэнни, то она была в модельных джинсах и кремового цвета шелковой блузке и выглядела весьма эротично.
Ланч прошел в натужно веселой атмосфере, но еда была вполне приличная. Поварихой, как я узнал, оказалась Фиби Доггет, жена владельца «Крысы и морковки» Альберта.
— Нам очень с ней повезло, — сказала Фрэнни. — А в таких случаях она просто незаменима.
— Это она про традиционные блюда, — объяснил Энтуисл. — Если ты предпочитаешь континентальную кухню, то тут у тебя надежда только на Фрэнни. — Он послал ей воздушный поцелуй через стол, и это было невыносимо. — А как насчет твоих truite farcie?[63] Или agnello marinato alla griglia?[64] Или Esterházy rostélyos?[65]