А теперь мне предстояло расплачиваться за свои слабости. Когда после приятного прощального ужина с моим американским издателем я вернулся в нью-йоркский отель, на телефоне у кровати тревожно мигала красная лампочка. На автоответчике был голос Энтуисла — он раздраженно интересовался, куда я на хрен пропал, и требовал, чтобы я сей же час ему перезвонил, если, продолжал он с издевкой, я смогу выделить время в своем сибаритском расписании. «Боже правый, Робин, что за херня?»
Сначала я попробовал позвонить ему во Францию — думал, он там. Но нет. «Не повезло тебе, позвонивший! Мы с Клер можем быть здесь в куче мест — это смотря какое время суток. А если смотря какой день, так мы можем быть в мрачном и унылом Йоркшире, Господи, спаси. Попробуйте позвонить туда. Мне, собственно, плевать». Я позвонил в Дибблетуайт, и — о удача! — он оказался там.
Он прочитал в «Гардиан» статью, осуждающую в обычной антиамериканской манере, культ огнестрельного оружия в Соединенных Штатах, где возмущенный журналист описывал недавний инцидент, когда безо всякого повода в Нью-Йорке стреляли в писателя Стэна Копса «известного здесь прежде всего по фрейдистским биографиям Хогарта и Тернера». «Если литератор подвергается нападению в книжном магазине [sic], — продолжал журналист, — то о какой безопасности может идти речь?» Энтуисл был очень встревожен. Что мне известно о Копсе, в каком он состоянии? «Этот ублюдок вообще жив? Никто из здешних его найти не может. Он исчез. Боже правый, Робин, у этого сучонка все мои бумаги — да, копии, но все равно: документы, письма, наброски, фотографии. И где теперь они? Робин, я должен все узнать. Первым делом — этот недоносок еще не сдох?»
Я, как мог, его успокоил, рассказал все, что знал. Стэн жив. Пуля — вот чудо-то — не задела жизненно важные органы. Его уже выпустили из больницы, он поправляет здоровье у родственников в Коннектикуте. Никаких оснований для паники нет.
— Робин, поезжай туда, к нему. Проверь, все ли в порядке с моими бумагами. «Здоровье поправляет», да? Говнюк ленивый. Ему книжку надо дописывать. И сколько он еще, гнида, будет поправляться? Ты уж все узнай, ладно?
— Извини, Сирил, не могу. Завтра утром я улетаю в Лондон. Я даже позвонить ему не могу. Никто из моих знакомых его номера не знает.
— Задержись на несколько дней. — Он нарочно говорил умоляющим тоном, даже старческой дрожи в голосе подпустил. — Ты найдешь ублюдка, Робин. Не ради меня, так ради мамули. Точно не знаю, но там могут быть какие-то ее письма ко мне. Пусть уж твое воображение подскажет, что в них может быть. Ты же хороший сын, а? — Он выдержал секундную паузу, перешел на категоричный тон: — Клер тебе, сучонку, привет передает.
Прежде чем он повесил трубку, я успел услышать хриплый смешок Клер. «Ah, quel salaud! Sans „feu-quine“, alors!»[74]
Подумав, я все-таки сообразил, через кого мне выйти на поправляющего здоровье Стэна — через Хоуп. Она так и жила на 84-й улице, которую теперь переименовали в улицу Эдгара Аллана По — кто-то вспомнил, что По жил там недолгое время, и номер телефона у нее был тот же. Она не очень удивилась моему звонку, но сделала вид, что обрадовалась.
— Нет, ты представляешь? Мы в нашем книжном клубе только что закончили обсуждать твой роман «К дому Венди». Ох, как бы ты нам пригодился! Книга-то непростая. Многие сказали: Гегель. Я сказала: Фуко.
— Ой, как обидно! — ответил я. — Я бы с удовольствием пришел.
— Я прочитала все твои книги, — сказала она, — кроме последней. Подожду, когда выйдет в мягкой обложке, хорошо? Ты, наверное, не согласишься их мне подписать — ну, те, которые у меня есть.
— Почему же, я с радостью, — ответил я, сделав вид, что мне приятно такое внимание. — Ты завтра как, занята? Я бы хотел пригласить тебя на ланч.
Она не только была свободна, но сказала, что не придет — на крыльях прилетит.
Я объяснил, где остановился.
— Там очень неплохо кормят, — сказал я, что было чистой правдой. — В час тебя устроит?