— Робин, позволь мне прежде всего принести свои извинения. Нет-нет, молчи! — Он вскинул руки, предупреждая возражение, хотя я и не думал возражать. — Я не должен был тебя втягивать в эту дискуссию. — Снова взмах руками. — Могу лишь надеяться, что ты примешь во внимание посттравматический синдром и причудливые реакции на лекарства. — Мне быть за мамочку? — Он опять демонстрировал свое умение пользоваться идиомами — однако разливающего чай англичане называют не мамочкой, а матерью. С идиотской улыбкой он трясущейся рукой занес кофейник над моей чашкой.
— Пожалуйста, — ответил я: кофе мне хотелось, а признаний — нет.
Он, хоть и не без труда, налил кофе, даже ничего не расплескав.
— Ты можешь меня простить?
Я взмахом руки обозначил il n’y a pas de quoi[100].
— Дорогой мой, тебе действительно досталось. Извиняться ни к чему. — Я отпил кофе. Он был великолепен. — Знаешь, что бы ты о нем ни думал, но Майрон искренне за тебя переживал. — Уж пропадать — так пропадать. — Как и твои коллеги. Никто не знал, где тебя искать.
— Папарацци, — сказал он. — Я сейчас в разряде «горячих новостей». Как только любопытство уляжется, я выйду на связь. Если хочешь, можешь так Майрону и передать. Но должен тебе сказать, что старая королева ждет не дождется моей смерти. Я не шучу. Он наверняка жалеет, что я выжил. — Эти слова он сопроводил ставшей для него привычной кислой улыбкой. — А я здесь, Робин, все равно здесь. — И он вскинул кулак вверх.
Теперь это был не пупс, в Германии таких называют Stehaufmännchen[101] — это игрушка с утяжеленной нижней частью, если ее толкнуть, она тут же выпрямляется.
— В газетах это называли «порнопритоном». Как тебя туда занесло? — Я сопроводил вопрос смешком — мол, все мы здесь взрослые люди. Но возможность я упустить не мог. Действительно, что он там делал?
— Случайно, совершенно случайно. Пошел дождь, и я хотел где-нибудь укрыться. Вот и все. Это могла быть и конюшня.
— В этой части города?
— А что такого? Они повсюду. — И снова болезненная улыбочка, пусть и самоуничижительная, но обозначавшая здоровый юмор.
— Однако ты далековато забрался на запад, разве нет? Мне-то все равно, но многие недоумевают.
Он чуть прищурился, стараясь не выдать раздражения.
— Бог ты мой! Я ставлю машину в гараж на углу 10-й авеню и 49-й улицы, когда еду из Вестчестера. Я шел в Нью-Йоркскую публичную библиотеку, в совете которой состою. У меня там персональный стол, между прочим! И тут полило, сам знаешь, как это бывает. К дождю я был не готов — в Скарсдейле светило солнце. Но так уж случилось, и полило не только на меня. Помнишь того английского премьер-министра, который грозил небесам кулаком? «Господи, вечно Ты так!» Ну, тот, при Эдуарде VIII, как его, Болдуин? И вот я стою в дверях, никого не трогаю. А этот придурок-латинос заталкивает меня внутрь, размахивает пистолетом. «Ты хороший, ты только тихо, шум не поднимай, и никому больно не будет, si[102]?» А внутри чернокожая толстуха, знаешь, такая — идет, переваливается, жир с боков свисает, купить что-то зашла. У нее в одной руке пачка рифленых презервативов, а в другой пластиковый пакет Церкви Воскресшего Христа. И она: «Тебе какого хрена тут надо, козел?» Он хватает ее за руку, пистолет к виску. «Ты у меня тут поговоришь, сука!» Сам не знаю, что на меня нашло. Я как пихну его в живот. «Зря ты так, парень, ох, зря!» — выдохнул он и выстрелил в меня. А потом убежал. Больше я ничего не знаю. Упал на пол, весь в крови, боли почти не чувствую. Голова моя на коленях той женщины, Джолин Клей, говорит, что она физиотерапевт, она тоже на полу, со мной рядом. И плачет. «Вот дурак-то, но молодец, — все повторяет она. — Дурак, но молодец». Говорят, мэр хочет наградить меня медалью. Можешь об этом Майрону сообщить, а что? Вот он побесится. Вопросы есть?
— Стэн, у меня просто слов нет. Какой ты, оказывается, смелый.
— Болван я, вот что, — скромно ответил он. Взял крохотную булочку, отломил кончик, задумчиво сунул в рот. — Твой приятель Энтуисл делает все, что может, чтобы усложнить мне жизнь. Он явно хочет такую биографию, где он не просто гениальный художник, но и человек во всех отношениях замечательный, который преодолевает всевозможные препятствия, где он и бабник, и благородный человек. Он хочет, чтобы мы знали: он был знаком со всеми важными фигурами прошлого века. Может, оно и так, но не всегда именно так, как он хочет это преподнести. Я должен дать понять, что его копье взмывает и еще не раз взмоет при встрече с любой трудностью.