Помню, когда-то этот сарай запирался обычным замком на цепочке. Это было во времена мамули, когда на дверях мелом были нарисованы воротца и Сирил играл со мной в крикет. Теперь все было по-другому. От сарая осталась лишь внешняя оболочка, а внутри было утепленное помещение без окон, где поддерживались постоянные температура и влажность. Вместо дверей теперь была одна стальная створка, отъезжавшая на роликах по команде с пульта, который Сирил вынул из кармана своего вельветового пиджака. Это могла быть сцена из «Бондианы», если бы только Кью[150] (разумеется, не 007) не забыл код.
— День рождения мамули, — сказал он. — Господи, я забыл дату.
— С чего бы это?
— Я тебе уже говорил, она была лучшей из всех. Я так вспоминаю ее, нашу жизнь вместе, все такое.
Я подсказал ему дату ее рождения, он дрожащими пальцами набрал цифры на пульте. Дверь с рычанием и лаем отъехала в сторону — точь-в-точь как злобный сторожевой пес.
— Не пугайся, это такая хитрость — звук записан.
И действительно, как только он зажег свет, все стихло.
Помещение было все белое, ярко освещенное. Слева и справа отсеки в два яруса, каждое для одного холста на подрамнике. На стене перед нами висел портрет, ради которого Сирил и вызвал меня в Дибблетуайт. Портрет Полли Копс. Почти такой же, как тот, что я видел в Коннектикуте, в доме брата Стэна — Джерома, супруга модели. Отличие одно: на Полли не было ничего, кроме нитки жемчуга. И книга на коленях не лежала. Но фон, направление света, мягкость тонов, поза, выражение отстраненного безразличия на лице — все было то же самое. Однако эта картина явно рассчитывала на эротический отклик зрителя. Невозможно было не почувствовать пульсацию желания, которое усугублялось не только тем, что ты с горечью осознавал безразличие модели, но и знал, что она давно мертва.
— Вот ты сморишь на нее, и что ты видишь? Аристократку, да? Даже голая она окутана аурой этой чертовой noblesse[151]. Слишком хороша для нас, прочих. — Сирил подошел к картине, уставился на кустистый лобок, сложил губы как для поцелуя и осторожно подул на пушинку, которая, взмыв в воздух, ровно на лобок и опустилась. Он усмехнулся. — Небось, тебе было интересно, чем я тут занимаюсь? Размышлял о Пигмалионе и Галатее? А я и подумал, что тебе захочется посмотреть на нее, раз уж ты повидал другую.
Метрах в четырех от портрета стояла мягкая банкетка. Сирил сел и жестом пригласил меня к нему присоединиться. Мы, два старика (один постарше и не столь проворный, как другой), в безмолвном восхищении смотрели на восхитительную обнаженную маху Сирила. Я подумал, что готов все отдать, чтобы обладать ей.
— Джером Копс это видел? А Стэн?
— Вот уж вряд ли!
Мы еще некоторое время молча глядели на картину.
— Знаешь, она непрерывно жевала жвачку, с удовольствием показывала, как она мотается у нее во рту. Голос у нее высокий, пронзительный, на слух, во всяком случае на мой слух, неприятный. И нью-йоркский выговор, то ли Бруклин, то ли Бронкс. Знаешь, как в кино: «эдти», «дте», «ндак». Может, у нее в голове и мелькали какие-то собственные мысли, но я этому подтверждений не нашел. — Сирил медленно покачал головой — он все еще пребывал в изумленном восхищении ей.
Он рассказал мне, что у ее родителей был ларек с хот-догами на одном из нью-йоркских бейсбольных стадионов, Джером Копс был то ли его совладельцем, то ли инвестором, то ли еще кем, может, юристом. Так Полли с Джеромом и познакомились.
— Кстати, звали ее не Полли. Бернис или Бернес Банc или Понс, что-то в этом роде. Ей было тогда всего пятнадцать, и местные ее уже хорошо знали. Она вышла за него в семнадцать, родители, небось, рады были ее сбыть с рук, тем более человек попался богатый, хоть и еврей.
В рассказ Сирила начали потихоньку проникать его излюбленные и больные темы. Я смотрел то на него, то на картину, то на него, то на картину. Он крутил в руках пульт, держал на вытянутой, дрожавшей руке, щурился, словно целился, готовясь выпустить всю обойму.
— Сирил, это все правда? — спросил я.
— Все? Не понимаю, что ты называешь «всем»[152]. — Он опять строил из себя Фальстафа, значит, нужно быть настороже. — Я могу свидетельствовать только о том, что видел и слышал. И что делал. Насчет этого слово мое тебе порукой. — Он развернулся и целился уже в меня, но потом опустил руку и хитро улыбнулся. — С чего мне врать? Все есть в моем гребаном дневнике. Если хочешь, можем посмотреть, проверить. А что до остального, так это она мне рассказывала. Ты волен, как был волен я, верить ей или не верить.
150
Персонаж фильмов о Джеймсе Бонде, глава исследовательского центра Британской секретной службы.
152
Отсылка к реплике Фальстафа в пьесе У. Шекспира «Генрих IV». Часть первая. Акт II, сцена 4.