Хоуп встала.
Мы все от души пожелали Джейку спокойной ночи. Хотелось добавить «наконец-то». Я всегда терпеть не мог детей, которые общаются со взрослыми как с равными.
Хоуп извинилась и пошла проверить что-то на кухне.
— А вы, пожалуйста, ешьте! Я на минуточку.
Но отсутствовала она куда дольше. Мы уже давно доели печенку, когда она вернулась. К тому времени Рода единолично расправилась с половиной бутылки поданного к столу дешевого вина. Разговор тянулся вяло. Сидевшая справа от меня Филлис устало спросила, как я обживаюсь в Америке, но едва я приступил к своему обычному ответу, она обратилась к сидевшему напротив Майрону и спросила, видел ли он новую выставку в МоМА[13]. Видимо, она считала, что беседовать — значит задавать вопросы.
Хоуп, которая первую перемену блюд пропустила, принялась собирать тарелки.
— Ой, боже мой, Стэн! Вот уж рассеянный профессор! Ты же забыл зажечь свечи!
Свечи были воткнуты в оплетенные соломой бутылки из-под кьянти. Стэн наклонился, чтобы их зажечь.
— Господи! — буркнула Рода и икнула, прикрыв рот. — Только не надо религиозных церемоний и ритуалов! Я ими сыта по горло.
— Рода, это же шабат, — раздраженно одернул ее супруг. — Господи Иисусе, имей хоть каплю уважения. Ты в еврейском доме. Не все мы забыли свои корни.
— Да это вообще ни при чем, — сказал Стэн. — Шабат начался на закате. Впрочем, для нас это неважно. Религию я оставил на долю родственникам, благослови их Господь. — Он со значением усмехнулся. Чтобы дать нам понять: парадокс не случайный, а намеренный, образчик игры его ума. — Свечи исключительно для украшения. Хоуп считает, что так романтичнее.
— Я за это выпью! — сказала Рода и повернулась ко мне. — Плесните-ка мне еще, дружок!
Подали куриный бульон, в каждой тарелке плавало по гигантской клецке из мацы. Это блюдо Рода проигнорировала — она сосредоточилась на стоявшей перед ней очередной бутылке кислятины. Ее муж, пытаясь отломить кусок клецки, забрызгал ей платье, и она, пошатываясь, ринулась в ванную, чтобы жирные капли окончательно не испортили ее лучший наряд.
— Мы со Стэном обожаем Лондон, — обратилась ко мне через стол Хоуп. Она оглядела присутствующих, давая понять, что делится этим сообщением со всеми.
— Понятное дело, кто его не любит? — весело подхватил Майрон. — Мы же с английской кафедры.
— Мы там провели медовый месяц, — продолжала Хоуп. — Никогда не угадаете, где мы останавливались. Стэн такой романтик!
— Кому-нибудь добавить супа? — спросил Стэн. — Хоуп, милая, никому не интересно, где мы останавливались. Пора подавать следующее блюдо. Родная, давай сосредоточимся на этом.
— Мы жили в отеле «Стэнхоуп» на Стэнхоуп-клоуз. — Она обвела глазами стол, словно призывая это оспорить. — Стэн-Хоуп, понятно? Там было изумительно. Мы бы мечтали туда вернуться. Робин, вы знаете «Стэнхоуп»?
К своему стыду, я его знал. Одна из тех захудалых гостиниц, которые организуют, объединив несколько дешевых домов, в каких обычно живут небогатые клерки. Я там останавливался примерно в то же время, что и молодожены Копсы. Я тогда только что получил мало на что годный диплом магистра и переехал из Лидса в Лондон, намереваясь засесть за роман. Стэнхоуп-клоуз находится в Килберне, к западу от Эджвэр-роуд. Ничего приличнее «Стэнхоупа» я не мог себе позволить. Сейчас его захватили арабские террористы, наркоманы и проститутки. Полиция об этом знает и, полагаю, благоразумно обходит его стороной.
От необходимости отвечать меня избавило появление Джейка в пижаме.
— Мамочка, мамочка, там в ванной какую-то даму тошнит. Она меня разбудила.
— Что за глупости, Джейк! Тебе просто плохой сон приснился, — сказала Хоуп. — Давай, я отведу тебя в кровать.
— Наверное, это Рода, — приподнялся со своего места Тейтельбаум. — Пожалуй, схожу посмотрю.
— Я сама схожу, — ответила Хоуп. — Мне все равно туда.
Она вышла вместе с Джейком, и из глубин квартиры донесся приглушенный разговор. Наконец она вернулась, сияя улыбкой.
— Бедняжке Роде, увы, нехорошо. Она прилегла у нас в спальне.
Тем временем Стэн взял беседу в свои руки, сыпал историей за историей, делился результатами своих исследований, посвященных прерафаэлитам.
— Когда белый козел умер от теплового удара, и во всей Святой земле не нашлось другого такого же окраса, во всяком случае так сообщили ему плуты-слуги, Холман Хант велел выкрасить в белый обычного козла и, как истинный англичанин, продолжил свой труд.