— Но его работы — это и есть его наследие. Господи, да он же величайший из ныне живущих художников, и он это знает. Никто не ставит под сомнение его место в пантеоне.
— У него безумные идеи насчет того, что его жизнь тоже должна стать произведением искусства. Похоже, он считает, что «Четыре последние вещи» соединят его жизнь и творчество в то, что он называет «цельнокроенным одеянием», «Высшей правдой». А вдруг он не сможет рисовать? Так что этот идиот Копс держит сердце Сирила в своих руках.
— Есть лекарства от его болезни. Вдруг они помогут? В худшем случае они просто замедлят развитие болезни.
— Ну да, — с горечью сказала она, — лекарства. Л-допа, синемет, атамет и прочие, каждый день появляются новые. Но сначала нужно к врачу. Без врача и лекарств не будет. Bêtise![160] Дурак! — Она посмотрела в окно. — Ну, все, он идет. Господи, он же еле плетется!
5
— Я слышал, вы со Стэном немного повздорили. Как приятно узнать, что вы двое снова — команда.
Демонстрация вежливого участия, скрывающая откровенную фальшь.
— Что ты такое несешь?
— Ходят слухи, что Стэн был с тобой грубоват. Синяк вот, после которого вы ненадолго разъехались. Слухи, знаешь ли.
— Слухи ложные. — Саския взяла бокал и одним жадным глотком выпила сто граммов великолепного «Пуанкаре-Каде» 1999 года. А затем уставилась на меня, вертя в пальцах бокал.
Мы сидели за ланчем в ресторане «Адмиралти» в Сомерсет-хаусе. Они со Стэном приехали в Англию, чтобы кое-где свести концы с концами в его биографии Энтуисла. Стэн в тот день отправился в Йоркшир, полный решимости получить от Сирила правдивые ответы на кое-какие вопросы; Саския пригласила меня, рассчитывая выдоить информацию о годах, которые провела с Великим Человеком мамуля.
— Ходят и другие слухи, — осторожно продолжил я. — По ним выходит, что над супругом издеваешься ты. Ты его бьешь и выгоняешь из дома, а он попадает в заботливые руки аспирантки.
Она в очевидном изумлении широко открыла рот, а затем нахально усмехнулась.
— Вот такие слухи мне нравятся, разве что кроме пассажа про аспирантку. Я его бью! Вот это да!
— Надеюсь, и без слов понятно, что я ничему этому не верю. Но я счел своим долгом рассказать, что о вас говорят.
— Да-да, конечно.
— Поначалу я подозревал, что издатели Стэна, здешние или американские, подкидывают эти истории перед выходом книги в свет. Однако мои шпионы уверяют, что это не так. Но дым пусть не от огня, но откуда-то идет. Так как было дело?
Она отставила бокал и наблюдала за официантом, который с нежностью наполнил его вновь.
— Попробуй пить маленькими глотками, — сказал я. — Смотри, вот так. — Я отпил немножко из своего бокала, покатал вино по языку и только потом проглотил. — Великолепно.
— Все-таки ты говно, Робин. Не просто говно, а напыщенное говно, настоящий засранец.
— Смешанную метафору опускаем, но вино все-таки попробуй глоточками.
— Пошел ты!
— Так что на самом деле произошло у вас со Стэном?
Мой интерес, само собой, не был праздным. Я надеялся отвоевать ее.
— Ты что, правда думаешь, я тебе расскажу? Мы пара со Стэном, пара. Ты хоть догадываешься, что это такое? Зачем мне выкладывать подробности нашей личной жизни тебе? Это называется предательство.
У меня хватило такта не напоминать ей, как она предала Стэна двадцать с лишним лет назад, как минимум с обворожительным дипломатом из Ганы и, как я мог лично засвидетельствовать, со мной. Память, говори, как сказал Набоков.
— Однако ты рассчитываешь, что я «предам» свою мать. Ты хочешь, чтобы я рассказал gratis[161], исключительно ради Стэна, об интимных подробностях самой страстной и самой важной любовной истории в жизни моей матери.
Саския поковырялась в своем Salade Niçoise à Amiral[162]. Я попал в точку. А может, работа Стэна важнее, чем брезгливость в вопросах супружеской верности.
— Дай мне подумать, хорошо?