— И где он сейчас?
— Господи, откуда я знаю! Наверное, где-нибудь над Атлантикой. Может, уже в аэропорту Кеннеди.
— Ты хочешь сказать, что он сбежал, бросив тебя здесь?
— Можно и так выразиться.
— Саския, нам надо поговорить. Не так, не по телефону. Где ты остановилась? Я за тобой заеду. Сходим поужинать.
— Не думаю, что это хорошая идея.
— Идея отличная! Скажи, где ты живешь.
Она сказала.
Саския была в темных очках, на щеке — синяк. Она все время пыталась от меня отвернуться.
— Он снова тебя бил? Вот подонок!
— Все не так страшно, как кажется. У меня синяки от любого прикосновения. А у него силы уже не те. Ну, после ранения. Правда, до этого он меня не бил.
Саския расплакалась. Я обнял ее, она, всхлипывая, прижалась ко мне.
Мы были в ее номере в «Годолфине» на Понт-стрит. Когда она немного успокоилась, я подвел ее к креслу, она села — крохотная фигурка, пытающаяся исчезнуть. Я снял с нее темные очки, она снова попыталась отвернуться. Я взял ее за подбородок и заставил посмотреть на меня. Ее левый глаз почти не открывался, веки и щеки бледные, опухшие.
— Не смотри на меня.
— Почему? Я люблю тебя, Саския.
Я в этом не силен. Я не пишу сентиментальных сцен, в своих романах я их избегаю. Но когда мы оказываемся в реальной жизни, в обстоятельствах, заставляющих нас думать, что мы герои романтической пьесы, или фильма, или романа, я подозреваю, мы начинаем подавать соответствующие реплики. И не то чтобы мы неискренни. Просто наши реплики написаны за нас.
Мы заказали ужин в номер. Выходить куда-нибудь было незачем.
— Саския, ты должна с ним расстаться, и ты это прекрасно понимаешь.
— Понимаю.
— Это надо сделать немедленно.
— Все не так просто. Я перед ним в долгу. Разве он может простить меня за Джерома? Не может. И я не жду этого. Мы женаты почти тридцать лет, Робин. Он рассказывал мне обо всем — о своих страхах, о надеждах. О самом сокровенном. Раскрывался передо мной до конца. Знаешь, чего он боится больше всего? Разоблачения. Что в один прекрасный день мир поймет, что он не великий ученый, каким его считают, а подделка. И какими бы почестями его ни награждали, этот день близится. Теперь он думает, что этот день настал. Вот сейчас. Мир смеется над ним. Он хочет смерти. Как скоро его коллеги узнают, что сказал Энтуисл? У него такая тонкая кожа, она рвется в клочья. Он истекает кровью. Поверь, он не перенесет такого позора.
Он был когда-то как обезьяна, помешан на сексе: наверное, я избаловалась. А потом это ранение, и для него все закончилось — больше никакого секса. Опять позор. Джером, бедняга, только удовлетворял мою нужду. Это был не роман, а просто секс. Да, но я не имела права, никакого права. Господи, ведь я же не животное. Поэтому он меня и бил. Робин, ты понимаешь, в чем дело? Брат украл у него не только любовь родителей, он и жену украл.
— Все равно ты должна с ним расстаться, — сказал я.
— Он страдает. У него глубокая депрессия. Я должна помочь ему это пережить.
— Хорошо, но обещай, что потом ты с ним расстанешься.
— И что тогда? Я не хочу оставаться одна. Дело ведь в том, что в моем возрасте я малопривлекательный товар.
— Саския, для меня — привлекательный. Прошу тебя. Давай не упустим это. Баркис не прочь[218].
Саския, я хотел лишь ее, причем не только в сексуальном смысле, хотя и в нем, конечно, тоже. Главное — я хотел провести остаток жизни с ней. Я любил ее. Так уж получилось. Я стал сентиментален и, что еще хуже, не стыдился этого. У меня было такое чувство, будто мы с Саскией всю жизнь танцевали какой-то величавый танец, например, сарабанду, меняли партнеров, когда танец этого требовал, но только для того, чтобы соединиться на последней, самой торжественной части.
Той ночью мы спали вместе, в буквальном смысле. Мы просто спали вместе, в невинных объятьях. Утром мы занимались любовью, но тоже невинно, без буйства, как полагается людям нашего возраста.
— Ты должна с ним расстаться.
Это стало моей мантрой.
— Обязательно расстанусь, дорогой. Обещаю. Но сначала мне нужно к нему поехать.
Я проводил ее в Хитроу и нехотя оставил там.
Когда это было? В 1944 году? В 1945-м? Мы тогда жили в Харрогейте, значит, война еще не кончилась. Подполковник сгинул где-то над Руром, и бедной мамуле снова понадобился муж. Я же был отчаянно влюблен в Валери Тауз. Она была дочкой нашей кухарки Эви, носила короткий рыжий вязаный сарафан, и когда прыгала через скакалку, были видны ее небесно-голубые фланелевые панталоны. О, эти панталоны! Весь класс сидел на полу вокруг мисс Манди, и она читала нам вслух. «Ветер в ивах» или сказки Киплинга, что-то в таком духе. Я сидел позади Валери Тауз. В тот раз я позволил своим пальцам прогуляться от моих коленок до краешка ее вязаного сарафана. Потихоньку я подсунул пальцы под подол. Восторг и страх — я нащупал ткань ее панталон. Экстаз! Мое маленькое извращение никто не заметил, даже Валери.
218
В романе Ч. Диккенса «Дэвид Копперфильд» поклонник няни главного героя при всех обстоятельствах неизменно повторяет эту фразу, предлагая ей таким образом руку и сердце.