Гладкие, отсвечивающие зеленым доски уходящего в темноту причала. Декоративные, лижущие сваи волны; округлые днища лодок, похожие на спины спящих добродушных животных, — и все это на фоне пятнистого неба, придающего движущимся фигурам не только пластическую остроту, но и чуть ли не аллегорический смысл. Чем не сцена из какого-нибудь спектакля?
Итак, балет под открытым небом, который исполняют без публики танцоры в меховых и кожаных куртках, в двухцветных тренировочных костюмах, и называется он «Уличное нападение». На помощь никто не зовет, но раздаются глухие угрожающие окрики, чей-то невнятный протест; и этого достаточно, чтобы директор Пундт не смог идти дальше, такой человек, как он, должен остановиться, разобраться в том, что происходит, а разобравшись, подойти поближе, полагая, что потребуется его вмешательство. Одернуть, навести порядок, восстановить мир и тем самым помочь. Он сворачивает к причалу, идет сперва решительным шагом, потом все замедляя ход.
Осклизлые доски требуют от участников представления большого внимания, вынуждают к прыжкам, диктуют расчетливость движений. Итак: préparation! И полегче petits battements dégagés! И после прыжка — grand batlement[14] хотя здесь и нет балетного станка.
Ветер испытывает прочность чехлов на лодках, треплет и бьет о борт непривязанный угол брезента. Две яркие красноватые точки вспыхивают и, описав полукруг, гаснут после каждой затяжки — там курят.
Разве портфель стал тяжелее? Пундту кажется, что портфель прибавляет в весе, пока он идет по скользкому причалу, пока приближается к группе, которая его еще не заметила, пока слышит звуки наносимых ударов и глухой топот по зеленоватому помосту. Женщина всхлипывает, мужчина локтем пытается защитить лицо. Во всем этом хаосе движений неподвижен только один человек. Пундт пристально глядит на него: угловатое лицо с глубокой складкой на лбу, короткая меховая куртка распахнута, на голой груди посверкивает амулет, узкие тренировочные штаны с молнией. Парень стоит поодаль и оттуда властно и угрюмо отдает приказания. Видимо, он привык к беспрекословному повиновению.
Как вмешаться в такую ситуацию, какими словами можно прервать сцену, которую считаешь безобразной? Особенно, когда ты один против многих?
Валентин Пундт в развевающемся от ветра пальто протянутой рукой прорывает кольцо и первым делом кричит: «Прекратить!», потом спрашивает: «Что здесь происходит?», а потом снова кричит: «Прекратить!», затем повелительно вздымает руку — жест, которым, быть может, удается усадить на скамейку расшалившихся школьников, но который здесь, на скользких досках причала, не производит решительно никакого впечатления на бесчинствующих подростков. Он подходит к предводителю. Он угрожает ему. Он говорит:
— Если вы сейчас же не перестанете приставать к прохожим, я позову полицию.
Он резко поворачивается к стоящим от него в двух шагах перепуганным прохожим, которые держат друг друга за руку, и уже готов с соответствующим выражением лица вывести их из круга опасности, как один из парней произносит:
— Вот так чувачок! Хуберт, ты только погляди на этого хипаря!
А другой, в расшитой дубленке, добавляет:
— Вроде староват для таких фортелей, как ты считаешь, Хуберт?
Старый учитель хочет ответить, у него явно вертится на языке слово, которое объяснило бы этим юнцам, что он о них думает, но и гневное движение руки кажется ему достаточным, красноречивый жест, выражающий все его презрение: мол, вы не стоите даже и бранного слова.
И он двинулся было к берегу, к фонарям. Однако поворачиваясь, он вдруг взмахивает руками, не оттого, что поскользнулся на мокрых досках, а потому, что кто-то подставил ему подножку — резкий удар по голеням, и он падает, неудержимо, но как-то замедленно, словно в рапидной съемке, и кажется, он успеет прижать к груди руки, чтобы самортизировать падение. И в самом деле, ему это удается: едва растянувшись во весь рост, он тут же поднимает голову, ищет глазами и находит свой портфель, на котором, будто на пойманном зверьке, чтобы не дать ему убежать, уже стоит сапог на высоком каблуке. Пундт пытается подползти к портфелю. Его взгляд поднимается не выше чьих-то колен, обтянутых узкими кожаными штанами. Первый удар попадает под ключицу, потом он чувствует несколько ударов по ребрам и еще успевает подумать: «Какие твердые носы у их башмаков», как сильнейший удар за ухо пронзает его насквозь, боль эхом прокатывается по всему телу и заставляет его замереть, вытянув голову, словно он сосредоточенно вслушивается в ее непрерывные отзвуки. Руки, на которые он опирался, разъезжаются в стороны, плечи сникают, и он ничком распластывается на скользком помосте, подтягивает одно колено, получает удар, перекатывается на бок и снова вздрагивает от удара. В его теле до тех пор еще сохраняется какое-то напряжение, какая-то скованность, он даже пытается приподнять плечо — пока новые удары не попадают ему в висок и по подбородку, тогда пальцы его разжимаются, тело обмякает, исчезает судорожность, он окончательно повержен.