Возраст проб и ошибок – состояние, когда стиль стремится к самоопределению. Его называют, как правило, архаическим, вкладывая в этот термин пренебрежительный либо уважительный смысл, в зависимости от того, что усматривают в нем – грубое бормотание либо молодое обещание, или, скорее, в зависимости от исторического момента, в котором находимся мы сами. Исследуя историю романской скульптуры XI века, мы видим, какими пробами, явно беспорядочными и «неуклюжими», пытается форма извлечь выгоды из орнаментальных вариаций и ввести туда самого человека, приноравливая его таким образом к некоторым архитектурным функциям. Человек еще не предстает в качестве предмета изучения и, в еще меньшей степени, в качестве всеобщей меры. Пластическое решение не нарушает мощных структур, плотность камня или стен. Изваянное, подобное легкой зыби, остается на поверхности. Складки, неглубокие и мелкие, подобны каким-то письменам. И так ведут себя все архаические формы: греческое искусство также начинает с этой монолитности, полноты и плотности; ему также грезятся чудовища, которых оно еще не очеловечило; оно еще не одержимо музыкальностью человеческих пропорций, различные каноны которых будут оглашать его классический век; оно черпает свои вариации лишь в архитектурном ордере, который первоначально задумывается им как некое нерасчлененное целое. В романском архаизме, как и в греческом, пробы следуют одна за другой с обескураживающей быстротой. И VI века до нашей эры, и XI века нашей эры достаточно для выработки стиля; в первую половину V века до нашей эры и первую треть XII века наблюдается его пышный расцвет. В готическом архаическом искусстве всё происходит, возможно, еще быстрее; оно множит свои пробы в области структуры, создает типажи, на которых, казалось бы, могло остановиться, обновляет их до тех пор, пока в какой-то мере не определяется окончательно со своим будущим возведением Шартрского собора. Что до скульптуры этого периода, она предлагает нам великолепный пример постоянства этих законов; она необъяснима, если рассматривать ее как последнее слово романского искусства или как «переход» от романского к готическому стилю. Искусство движения она подменяет фронтальностью и неподвижностью; величественные композиции тимпанов – монотонностью Христа во славе в тетраморфе; манера, в которой она имитирует лангедокские типы, являет ее более архаичной по отношению к этим последним, на самом деле более древним; она полностью забыла о стилистических правилах, которые структурируют романский классицизм, а когда, как ей кажется, она вдохновляется им, то получается результат противоположного толка. Скульптура второй половины XII века, современница романского барокко, предпринимая свои опыты, следует иным путем и руководствуется иными целями. Она всё начинает заново. Мы не станем обогащать еще одним определением и без того длинный ряд определений, уже данных классицизму. Рассматривая его как некое состояние, как некий временной отрезок, мы уже даем ему определение. Нелишне упомянуть, что классицизм – это точка самой высокой соразмерности частей между собой. Классицизм – это безмятежность и покой, пришедшие на смену беспокойству, сопутствующему эксперименту. Он сообщает, если можно так выразиться, основательность тем аспектам поиска, которые еще пребывают в движении (и тем самым в определенном смысле он является отказом от поисков). Таким образом, вечная жизнь стилей вливается в стиль, понимаемый как универсальная ценность, то есть достигает такого порядка, который навсегда обретает ценность и который поверх кривых времени устанавливает то, что мы называем линией высот. Но классицизм не является результатом некоего конформизма, поскольку он вытекает, напротив, из последнего по времени эксперимента, и на нем лежит печать смелости, сопровождавшей этот эксперимент, смелости, бьющей через край силы. Как хотелось бы омолодить это старое слово «классицизм», поистершееся за века служения нелегитимным или даже сумасбродным определениям! Являясь кратким мгновением полного обладания формами, классицизм предстает нам не как медленное и монотонное применение «правил», но как быстро промелькнувшее счастье, как άχμή[15] греков: коромысло весов едва подрагивает. Я в ожидании, но не того, как оно вновь качнется, еще меньше того, что оно замрет в полной неподвижности, а того, как чудо балансирующей неподвижности подернется легким подрагиванием, незаметным для глаза, указывающим на то, что жизнь не остановилась. Так классическое состояние радикальным образом отстоит от состояния академического, которое – лишь его отсвет, без собственно жизни, нечто вроде мертвенного образа. Так аналогии или подобия, которые порой открывают нам при трактовке форм различные виды классицизма, не являются необходимым результатом какого-то определенного влияния или подражания. На северном портале Шартрского собора прекрасные статуи, изображающие встречу Марии и Елизаветы[16], такие полные благодати, такие безмятежные, такие монументальные и спокойные, в гораздо большей степени «классичны», чем скульптуры Реймского собора, драпировки на фигурах которых наводят на мысль об имитации римских образцов. Классицизм – не привилегия античного искусства, познавшего различные состояния и перестающего быть классическим в момент становления барочным. Если бы скульпторы первой половины XIII века постоянно вдохновлялись так называемым римским классицизмом, от которого во Франции оставалось еще такое большое наследие, они бы перестали быть классичными. Замечательным доказательством этого служит один памятник искусства, который заслуживает глубокого анализа – это так называемый Прекрасный крест собора (La Belle Croix) в Сансе. Дева Мария, стоя рядом со своим распятым сыном, такая простая и словно вся погруженная в непорочность своего горя, еще несет в себе черты первого возраста проб и ошибок готического духа, который наводит на мысли о заре V века до нашей эры. Фигура святого Иоанна по другую сторону креста явно является подражанием какой-то посредственной галло-римской круглой скульптуре, что видно по тому, как лежат складки одеяния, а главным образом по тому, как подана нижняя часть фигуры, так грубо контрастирующая со столь совершенным ансамблем. Классическое состояние определенного стиля не может быть «достигнуто» извне. Положение о подражании древним может послужить целям любого рода романтизма.