— Появляются новые формы искусства, — заметил сенатор.
— Люди с незапамятных времен пытались создать новые формы искусства, сэр. Какие из них прижились?
— Мы научимся любить их! Черт побери, да у нас не будет другого выхода!
— Что ж, на какой-то срок это поможет. За последние два века появилось больше нового, чем за предшествующее тысячелетие, — симфония запахов, осязательная скульптура, кинетическая скульптура, невесомобалет. Свежие богатые области, и они рождают горы новых авторских прав. Горы конечного размера. Окончательный приговор таков: мы имеем лишь пять чувств.
Но я боюсь не этого, сенатор. Крах наступит задолго до того, как исчерпает себя искусство самовыражения. Веками нас тешила иллюзия, будто мы создаем. Ничего подобного; мы открываем. Существуют комбинации музыкальных тонов, неотрывно вплетенные в ткань реальности, которые воспринимаются центральной нервной системой человека как гармонические, приятные. Тысячелетиями мы открываем таящиеся во вселенной комбинации, убеждая себя, что это творчество. Понятие «творить» подразумевает бесконечные возможности, «открывать» — конечные… Человеку нелегко будет смириться с мыслью, что он открыватель, а не творец.
Она замолчала и осталась сидеть так, резко выпрямившись, почему-то ощущая боль в ногах. Потом закрыла глаза и продолжила:
— В сорокалетнюю годовщину нашей свадьбы муж посвятил мне песню. Это была любовь, воплощенная в музыке, и не чья-нибудь, а именно наша — уникальная, интимная. В жизни не слышала такой прекрасной мелодии. Мой муж был на вершине счастья. Из последних десяти произведений пять он сжег сам как вторичные, а остальные отклонило Бюро патентов. Но эта музыка была особенной… Он говорил, что его вдохновила моя любовь. На следующий день он оформил заявку и узнал, что созданная им песня была популярным шлягером в дни его младенчества и предлагалась заново 14 раз с момента первоначальной регистрации. Через неделю он сжег все нотные записи и покончил с собой.
Наступило молчание.
— Ars longa, vita brevis.[12] Тысячи лет мы успокаивались этой мудростью. Увы, искусство долговечно, но не бесконечно. Однажды мы исчерпаем его — если не научимся использовать вторично, как другие природные богатства. — Ее голос набрал силу. — Сенатор, этот законопроект нельзя принимать. Я буду бороться с вами! Срок действия авторских прав не должен превышать пятидесяти лет, после чего заявку необходимо стирать из памяти компьютера. Нам нужно научиться кое-что забывать, чтобы Открыватели Искусства блаженно продолжали работать. Надо помнить факты, а сны… — она поежилась, — сны должны на рассвете забыться. Иначе в один прекрасный день мы не сможем заснуть. Человечество делало это тысячи лет — забывало и открывало вновь. Однажды бесконечному числу обезьян просто не останется писать ничего другого, кроме полного собрания сочинений Шекспира. И пусть лучше эти обезьяны ничего не поймут, когда это случится.
Дороти закончила; наступила полная тишина. Ни тиканье часов, ни малейший шорох не нарушали ее.
Сенатор пошевелился в кресле и медленно проговорил:
— Нет ничего нового под луной. Пятьдесят лет я не слышал свежего анекдота… Я провалю законопроект С-896. Более того, — продолжал он, — я никому не объясню причины своего поступка. С того дня начнется конец моей карьеры, которую я не собирался бросать. Вы убедили меня в необходимости этого. Я одновременно и рад, и… — его лицо исказилось болью, — отчасти сожалею, что вы объяснили мне причины.
— Я тоже, — едва слышно сказала она.
Фриц Лейбер
БЕЗУМИЕ
— Заходите, Фай, и устраивайтесь поудобнее.
Мягкий голос и внезапно открывшаяся дверь застали генерального секретаря всемирного Совета играющим с комком зеленоватого газоида. Фай сжимал его в руке, наблюдая, как замысловатые щупальца просачиваются между пальцами. Медленно, затравленно он повернул голову.
Всемирный управляющий Карсберри встретил взгляд одновременно хитрый, жалобный и бессмысленный. Это выражение внезапно сменилось нервной улыбкой. Пришедший расправил узкие плечи, торопливо вошел в кабинет и сел на самый краешек пневмокресла.