— Товарищи, кто еще хочет выступить?
— Семен Иосифович, вы уж сами…
— Заладили — сами, сами!.. Я вас прошу высказываться. Итак, кто следующий? В конце концов я же здесь не один… вы видите: дело сложное.
SOS? Викинг взывает о помощи?! Или это дипломатический ход? Ну, кто следующий, пожалуйста… кажется, SOS… Зверич был одним из лучших пловцов, многих спасал, а сам на мелком месте утонул. Сперва думали, что он так, в шутку… А сейчас похоже, что Семен Иосифович сам начинает тонуть, но кто же ему здесь поверит. Не шутите, Семен Иосифович, вы гранитный. Каждый сам себе скульптор, сам себя создает — один из гранита высекает, другой из глины лепит. А иные из сахара, чтоб послаще. Случается, лепят и из воска или из резины, такие податливые, на них и держатся Семены Иосифовичи… С чего это он вдруг? Мраморный, у него лицо белое, белый итальянский мрамор. А душа? Тоже с мраморным холодком, с аптечной стерильностью. А может быть, совсем не так? Ведь заботится обо всех… Или все это только ради себя?.. Несколько миллиардов клеток коры больших полушарий, попробуй разгадай весь механизм мысли. Надо бы простенький мозговой механизм, как радиоприемник на кристаллике. Настроил на одну волну — и все ясно… На какой частоте? Прижми руку, вот сюда. Слышишь? Тук-тук, тук-тук, семьдесят в минуту. Не забудешь, милый?
Нечаянно вспомнилось.
Только и успел сказать: позвони в девять по номеру сорок два семьдесят один. Не забудешь? Потом ждал изо дня в день. Она не звонила и не приезжала, а времени оставалось совсем мало — всего несколько дней, потом снова будет знакомый город, знакомые люди и тысячи знакомых глаз. И лишь издали, через улицу, можно будет встретиться мимолетным взглядом. Неужели не расслышала? Не может быть! Она тогда шла с какой-то молодой женщиной, а когда увидела его, очень смутилась, покраснела. Она всегда краснела при встречах. Хотела пройти мимо, делая вид, что не заметила, но он окликнул:
— Можно вас на секунду?
Осматриваясь, не слышит ли их кто-либо, назвал ей номер телефона. Она повторила и сказала, что запомнит. Неужели забыла? Сорок два семьдесят один, — достаточно прикрыть веки, чтобы увидеть черный диск и белые цифры: четыре, два, семь, один. Черный диск и резкий звонок. Особенно ночью — слышно, словно в церковный колокол бьют. Он вскакивал с постели, но телефон молчал. Звенело только в ушах. А когда засыпал, телефон снова начинал издеваться над ним. Он умолял: хочу только услышать твой голос, больше я ничего не желаю, ну же, отзовись в черной трубке, если ты и дальше будешь молчать, я просто не вынесу. Ты мне нужна, я без тебя ничто. Две человеческие силы, умноженные на любовь… Сколько это?
Никто больше не желал выступать, все тихо гудели и говорили, что пора заканчивать, и Семен Иосифович негодовал. Он настаивал, поругивая Василия Петровича, уговаривал, просил, убеждал, а тот пропускал все мимо ушей, он вслушивался в другой голос.
Кто умер любя, тот понес свое чувство в вечность. А какова она, эта вечность? Я хочу быть вечной, повторяться в будущем, как эхо. Милый, хочешь, я крикну? А лес будет эхом повторять: люблю, люблю… Деревья тоже любят; дуб любит рябину, рябина тянется к дубу: «Как же мне, рябине, к дубу перебраться». Видишь, какие прекрасные цветы на бурьяне? Цветок — это любовь. А лепестки моей любви ты видишь? — красные, голубые, синие, белые… Это спектр, цветовая гамма моей любви. Если не будет любви, тогда все вокруг станет черным. Черный неплодоносный камень, черное мертвое небо, черная трава — огромная, на всю планету, Хиросима, и над всем миром гигантский черный гриб — людомор. Но я хочу, чтобы вместо черного гриба была белая-белая лилия. Белый цвет — это невинность. И хочу, чтобы росла красная роза. Красный цвет — это любовь. И чтобы вокруг колосилась и ходила волною зеленая пшеница. Зеленый цвет — это надежда. Взгляни на меня. Ты видишь, какая я? Красная роза, белая лилия, зеленая пшеница и голубая незабудка. Милый, ты все еще не знаешь меня? Я — женщина.