Однако есть и другие свидетельства, более «обнадеживающие» с точки зрения фамильного сходства. Репортер одной из газет писал: «Наружность сына знаменитого поэта хорошо известна москвичам — его можно видеть на многих общественных собраниях и торжествах. Это красивый, седой как лунь, но еще бодрый, с военной выправкой старец. Симпатичное выразительное лицо его окаймлено окладистою бородою и по высокому лбу и тонкому носу с горбинкой и по выражению его голубых глаз нетрудно догадаться, что в молодости Александр Александрович очень походил на своего покойного отца, насколько об этом можно судить по современным поэту портретам». Журнал «Нива» в 1913 г. пошел еще дальше в этом направлении: «Лицо Александра Александровича поражает сходством с лицом отца — не только в общем типе, но и в отдельных чертах. Ему теперь 80 лет, а его отец скончался на тридцать восьмом году, но, несомненно, доживи поэт (а на это ему позволяло рассчитывать его прекрасное здоровье) до таких же преклонных лет, его старческий облик близко подходил бы к наружности Александра Александровича». Поистине, гипотезам в изучении жизни и трудов Пушкина нет предела!
Когда будущему поэту Марине Ивановне Цветаевой не было еще четырех лет, в гости к ее отцу, ученому И. В. Цветаеву в Трехпрудный переулок пришел высокий незнакомый старик, М. И. Цветаева запомнила эту единственную встречу:
«— А зовут его Александр Александрович, — продолжал отец, — и он очень похож на отца. Ты ведь знаешь, кто его отец?
— Мама сказала: Памятник — Пушкина.
— Ну, положим, не памятник Пушкина, а Александр Сергеевич Пушкин, наш великий русский поэт. Сколько, впрочем, голубка, Мусе лет?
— Три года, четвертый.
— Ну, значит, время еще есть. А все-таки, Муся, запомни, что ты трех лет от роду видела сына А. С. Пушкина, потом внукам своим будешь рассказывать».
У Цветаевой внуков нет, но она всем нам об этом рассказала.
Пушкинист Н. О. Лернер говорил, что генерал Пушкин умел «ценить превыше всяких званий и титулов завещанное ему славное имя». И это, конечно, так.
Генерал-адъютант Бенкендорф объявил мне высочайшее повеление об определении в Государственную коллегию иностранных дел коллежского секретаря Пушкина с дозволением отыскивать в архивах материалы для сочинения истории императора Петра I. — Во исполнение высочайшей воли Пушкин определен был в Коллегию и потом всемилостивейше пожалован в титулярные советники; о допущении же его в архивы сделано уже распоряжение. Но при том я осмеливаюсь испросить, благоугодно ли будет Вашему Императорскому Величеству, чтобы титулярному советнику Пушкину открыты были все секретные бумаги времен императора Петра I, в здешнем архиве хранящиеся, — как-то: о первой супруге его, о царевиче Алексее Петровиче; также дела бывшей Тайной канцелярии.
Доклад К. В. Нессельроде Николаю I
12 января 1832.
Я имел счастие докладывать государю императору о дозволении титулярному советнику Пушкину отыскивать в архивах Министерства иностранных дел материалы для сочинения истории императора Петра I. Его императорское величество, изъявив на сие высочайшее соизволение, повелел при том, чтобы из хранящихся в здешнем архиве дел секретные бумаги времен императора Петра I открыты были г. Пушкину не иначе, как по назначению Вашего превосходительства, и чтобы он прочтением оных и составлением из них выписок занимался в Коллегии иностранных дел, и ни под каким видом не брал бы вообще всех вверяемых ему бумаг к себе на дом.
К. В. Нессельроде — Д. Н. Блудову.
15 января 1832. (Черновое)
<…> Надобно тебе сказать, что я женат около года и что вследствие сего образ жизни моей совершенно переменился, к неописанному огорчению Софьи Остафьевны и кавалергардских шаромыжников. От карт и костей отстал я более двух лет; на беду мою, я забастовал, будучи в проигрыше, и расходы свадебного обзаведения, соединенные с уплатою карточных долгов, расстроили дела мои. Теперь обращаюсь к тебе: 25 000, данные мне тобою заимообразно, на три или по крайней мере на два года, могли бы упрочить мое благосостояние. В случае смерти, есть у меня имение, обеспечивающее твои деньги.
Вопрос: можешь ли ты мне сделать сие, могу сказать, благодеяние? En fait de grands propriétaries[123] трое только на сем свете состоят со мною в сношениях более или менее дружеских: ты, Яковлев и еще третий. Сей последний записал меня недавно в какую-то коллегию и дал уже мне (сказывают) 6000 годового дохода; более от него не имею права требовать. К Яковлеву в прежнее время явился бы я со стаканчиками и предложил бы ему un petit déjeuner[124]; но он скуп, и я никак не решусь просить у него денег взаймы. Остаешься ты. К одному тебе могу обратиться откровенно, зная, что если ты мне и откажешь, то это произойдет не от скупости или недоверчивости, а просто от невозможности. <…>