Этими статьями исчерпывается журнальная деятельность Штирнера; лишь позже — когда дело шло об отражении ударов, падавших на его главную работу — он обратился вновь к страницам журнала.
Около той же эпохи произошло одно из важнейших событий во внешней, а отчасти и во внутренней жизни Штирнера: он вступил во второй брак с Марией Денгардт — той героиней его мечтаний, которой он посвятил труд своей жизни. И не только поэтому заслуживает внимания любопытная фигура этой «эмансипированной» немецкой девушки, столь характерной для своего времени. Хорошо образованная и выросшая на освободительной литературе в роде знаменитого эмансипационного романа Гуцкова «Wally die Zweiflerin», она рано покинула маленький городок, где выросла, и явилась в Берлин, чтобы с головой ринуться в поток лихорадочного общественного движения и личных впечатлений. Неизвестно, кто ввел ее в кружок «вольницы», — но здесь сблизился с нею Штирнер. Она была очень привлекательна, не глупа и держалась умело, хотя в дикостях «вольницы» принимала заметное участие, доходившее до участия в путешествиях, в мужском платье, по публичным домам. Об интересе, которой она умела внушить даже недюжинным людям, можно судить по тому, что значительно позже, когда она, расставшись с мужем, жила в Лондоне простой учительницей немецкого языка, у ее маленького камина можно было встретить таких людей, как Луи Блан, Фрейлиграт, Герцен; и если ряд ее корреспонденций из Лондона, написанных в это время, не обличает особенного литературного дарования, то показывает незаурядную наблюдательность, природный ум и свободные воззрения. Впоследствии она далеко ушла от них. Несомненно, до понимания Штирнера она не доросла — и, быть может, он казался ей просто самым «ручным» в этой компании «хищных». О бракосочетании Штирнера ходило в свое время много россказней, характерных для той легенды, которая естественно слагалась вокруг него. Прибыв на квартиру жениха, пастор будто бы застал компанию за картами, невеста была в будничном платье, в доме не было библии, во время речи пастора гости смотрели в окно на улицу и, наконец, когда понадобились обручальные кольца, их не оказалось. Тогда Бруно Бауэр, вытащив свой длинный вязаный кошелек, высыпал на ладонь несколько монет, среди которых оказалось также два медных кольца; он подал их пастору, заметив при этом, что медные кольца так же хорошо, а то и лучше, скрепят брак, как и золотые. Все это правда, но это не было той «преднамеренной демонстрацией», в которую раздула легенда поведение, вполне спокойное и соответствующее взглядам участников; не было ни кощунства, ни гардинных колец, которые будто бы пришлось употребить пастору. Было лишь равнодушие к обряду, не освященному верой.
Первый год после брака был, несомненно, счастливейшим моментом в жизни Штирнера: ему нравилась его молодая жена, он был окружен несколькими людьми, начинавшими понимать его значение; он был обеспечен, так как жена его имела некоторое состояние. Наконец, самое важное, он заканчивал свой главный труд, дело своей жизни; всякий, причастный духовной работе, знает, как много радости доставляют мгновения окончательной обработки, когда мысль выяснилась во всей полноте для самого творящего — и последние штрихи и оттенки сами просятся под перо, чтобы сообщить целому полную отчетливость стройность.
«Вольница» давно знала, что Штирнер работает над каким-то обширным произведением, но в чем его содержание, не знал никто: Штирнер не отвечал на расспросы, никому ничего не показывал, — кроме конторки, в которой, говорил он, лежит его «Я». И многие склонны были уже считать это сочинение мифом, когда, в начале ноября 1844 года, оно вышло в свет под заглавием «Der Einzige und sein Eigenthum», — «Я и моя собственность»2. Издателем книги был Отто Виганд, приятель «вольницы», издавший большинство радикальных сочинений этой эпохи. Посвящение гласило «Моей милой Марии Дэнгардт», хотя она уже с год носила фамилию своего мужа Шмидт.
2
Так предлагал перевести это заглавие Н. К. Михайловский. Так передает его один из английских переводов «The Ego and his Own».