Выбрать главу

А дальше все встало на круги своя: долгое рукопожатие (поцелуев, правда, не было), обход почетного караула, приветственные речи, эскорт мотоциклистов…

На первом раунде переговоров в Кремле я обнаружил, что наш президент чуть ли не заискивает перед центральноафриканским. Тот «выдает» пещерные высказывания, а собеседник из Кремля приветствует «меткость» суждений, все время кивает.

— По-моему, это уже не гостеприимство, а лицемерие! — не удержался я в разговоре с Лукьяновым (коллега Озерова по работе в ТАСС. — Ф. Р.). Борис Борисович, освещавший не одну сотню визитов, усмехнулся:

— Скоро перестанешь удивляться. Пойми: нам нужен Бокасса. Точнее, богатейшие полезные ископаемые его страны.

Нашу заинтересованность в развитии отношений с ЦАР я понимал. А вот от удивления во время визита так и не избавился. Ну как было не поразиться «исторической» речи Бокассы на завтраке, который устроили в его честь исполкомы Ленинградского областного и городского Советов! Помимо изысканных яств и вин, гостю приготовили его любимое блюдо — посадили рядом с ним двух красоток: блондинку и брюнетку. После нескольких рюмок «Столичной» президент зашептался с ними и вдруг громко вскрикнул, дабы перекрыть шум уже бурного к тому времени застолья:

— Хочу сделать правительственное заявление!

Бокасса встал и объявил, что под влиянием приятных впечатлений от Советского Союза меняет свою внешнюю политику. Что имеется в виду? Разрывает дипломатические отношения с Израилем и устанавливает отношения с Вьетнамом.

Раздались аплодисменты. Бокасса расправил плечи, поднялся на цыпочки, чтобы казаться выше, и с гордостью посмотрел на соседок: вот я каков!

Позже наши мидовцы-африканисты рассказали, что женщинам, которым Бокасса начинал симпатизировать, можно было лишь сочувствовать. Красавица из Канады, ставшая одной из его жен, исчезла, еще одна супруга, кажется, швейцарка, была просто-напросто съедена собственным мужем. Наших девушек, внесших свою лепту в «потепление политического климата», я больше не видел, но полагаю, что они избежали подобной участи, хотя, возможно, «отблагодарили» президента…»

Кстати, Бокасса был женат аж 17 раз и произвел на свет 55 детей. Каждый из его отпрысков становился принцем и мог после смерти отца наследовать его трон (чтобы не запутаться в детях, всем принцам накалывали на одежду специальный золотой значок с портретом Бокассы). Дети росли в невообразимой роскоши и люто ненавидели друг друга, что вполне объяснимо: каждый из них мог стать правителем. Когда принцы дрались между собой, охране строго-настрого было запрещено их разнимать, Однажды, когда один из сыновей умер от лихорадки, все его братья от мала до велика буквально прыгали от радости — одним претендентом на трон стало меньше. Когда сыну императора исполнялось 12 лет, отец дарил ему искушенную в любви наложницу, чтобы она сделала его настоящим мужчиной.

1 июля в Москве скончался актер Петр Репнин. Широкому зрителю имя этого человека мало что говорило, хотя фильмы с его участием регулярно демонстрировались по телевидению. Достаточно сказать, что буквально за две недели до смерти актера — 13 июня — ЦТ крутило один из таких хитов — фильм «Кавказская пленница», где Репнин играл роль главврача психушки. Помните, Шурик пытается убедить его в том, что именно Саахов украл Нину, а тот в ответ иронизирует: «Точно, украл. И в землю закопал, и надпись написал!» Еще одним звездным эпизодом в кинокарьере покойного была роль Мули в комедии «Подкидыш». Как пишет С. Капкоэ: «В новой квартире Репнин прожил всего семь лет (до этого он жил в коммуналке с 57 (!) соседями. — Ф. Р.). Он по-прежнему любил компании, по-прежнему любил рисовать, никогда не отказывался от съемок. Он жил полной жизнью, насколько позволяли возраст и здоровье. Единственное, что было ему чуждо, — одиночество. Когда дочь Ольга вышла замуж, она очень боялась оставлять отца одного. Слишком сильной была их привязанность друг к другу. Но Петр Петрович настоял на том, чтобы дочь устраивала свое личное счастье как положено и о нем не беспокоилась. Оставшись в квартире один, вскоре он умер…»

Между тем монтировщик декораций с «Таганки» Анатолий Меньшиков в те дни имел неприятный разговор со своим кумиром — Владимиром Высоцким. Встретив актера в коридоре театра, он выразил ему свое недовольство, назвав написанное им «халтурой». Особенно Меньшиков напирал на графу «любимая песня», где рукой Высоцкого была выведено — «Вставай, страна огромная». Меньшиков блажил: «Ты сам пишешь такие классные песни, а написал эту патриотическую, советскую, трескучую, хоровую…» На что Высоцкий ответил: «Когда у тебя, сынок, по шкуре мурашки пробегут от этой песни, ты поймешь, что я прав». И ушел, явно оскорбленный.

(Чтобы закончить эту тему, назову еще несколько ответов Высоцкого: «Любимый писатель» — Михаил Булгаков, «Идеал мужчины» — Марлон Брандо, «Самая замечательная историческая личность» — Ленин, Гарибальди, «Чего ты хочешь добиться в жизни» — Чтобы помнили, чтобы везде пускали, «Какое событие для тебя стало бы трагедией?» — Потеря голоса, «Твоя мечта» — О лучшей жизни, «Хочешь ли ты быть великим и почему?» — Хочу и буду. Почему? Ну, уж это, знаете…»

2 июля на кинофестиваль в испанский город Сан-Себастьян отправилась представительная делегация из Советского Союза в лице нескольких чиновников из Госкино, куратора из КГБ и двух актеров: Иннокентия Смоктуновского и Антонины Шурановой. Они повезли на фестиваль новый фильм Игоря Таланкина «Чайковский». Фильм будет иметь большой успех и удостоится приза.

Андрей Михадков-Кончаловский продолжает работу над «Дядей Ваней». Съемки проходят не слишком гладко. Сначала из-за конфликта с Бабочкиным, затем из-за разногласий с Сергеем Бондарчуком, игравшим Астрова. Суть споров заключалась в следующем. Режиссер старался увидеть героев не такими, как их интерпретировал МХАТ, а такими, какими, на его взгляд, их понимал автор — то есть более простыми. Бондарчук же лепил из Астрова аристократа, даже сшил себе в Италии роскошный костюм и курил итальянские сигариллос. Кончаловскому нравилось испитое лицо актера, а Бондарчук хотел выглядеть без морщин. Часто жаловался на то, что его плохо осветили. Однажды, посмотрев материал, возмутился:

— Ну, смотри это же не лицо, а ж…а! Надо переснимать!

Кончаловский возражал, чем здорово раздражал Бондарчука. Однажды тот не выдержал и отправился в ЦК, в отдел культуры, где жаловался:

— Кончаловский снимает антирусский, античеховский фильм.

Однако то ли говорил он это не слишком убедительно, то ли в отделе сидели неглупые люди, но это заявление оставили без внимания. Кстати, много лет спустя, когда Кончаловский напомнил Бондарчуку этот эпизод с ЦК, тот грустно улыбнулся и сказал: «Мудак был!»

Совсем иначе складывались у Кончаловского отношения на площадке с Иннокентием Смоктуновским. Послушаем рассказ самого режиссера:

«Смоктуновский как актер был совсем иным. Своей концепции не имел; как настоящий большой артист, был гибок и, в отличие от Бондарчука, мне верил. Сергей — лев, с ним работать надо было поделикатнее. Держать дистанцию. Перестав мне верить, он с подозрением относился к любому моему предложению, боялся, что на экране будет выглядеть алкоголиком, а не интеллигентом, каким себе представлял Астрова. Не думаю, что Бондарчук понимал Чехова. Посмотрев его «Степь», я сказал ему об этом. Он насупился, обиделся — к счастью, ненадолго. Мы любили друг друга.

Смоктуновский же был человеком рефлекторным, нередко в себя не верящим, жаждущим получить энергию от режиссера. Несколько раз в ответ на его слова, что он не знает, как играть, я орал на него, говорил, что он кончился, иссяк, больше вообще не художник.

— Ты ничего не можешь! Ни на что не похож! Иди домой!

Короче, был груб. Он бледнел, розовел, подбегал ко мне, хватал за руку:

— Не сердись, не сердись! Давай еще раз! И то, что он делал, было замечательно. Ему нужен был впрыск адреналина. Не пряник, а кнут. Может быть, потому, что он уже слишком много отдал. Устал. Во всяком случае, работали мы как Друзья, и если я порой давал ему психологического пинка, то он сам понимал, что это необходимо. Его надо было подстегивать, допинговать, чтобы пошло творчество…»

...