— А Победоносцев согласился? — не без удивления спросил Соловьев. — Странно… Ну хорошо. Но только я должен попросить еще разрешения великого князя.
— Будьте спокойны, ваше превосходительство, — вставил Александров. — Это я беру на себя. Разрешит…
Тут же, в главном управлении, мы написали передаточную бумагу, и я спросил Соловьева:
— Я могу писать на газете, что я издатель?
— Надо подождать ответа великого князя.
С тем мы и уехали в Москву. Первый человек, к которому я пошел в Москве, чтобы поделиться своими петербургскими впечатлениями и новостями, был, конечно, А. П. Чехов.
— А ведь меня, кажется, утвердили издателем, Антон Павлович…
Антон Павлович был очень доволен исходом дела и, как всегда, старался меня ободрить.
— Ну поздравляю… Первый шаг сделан. Теперь остается только переменить редактора, и дело будет в шляпе.
Антон Павлович по-прежнему был полон веры в дешевую народную газету и с увлечением развивал мне свои взгляды на это дело. Он доказывал, что всякому крупному издателю газета необходима, как хлеб насущный.
— Газета тебе голову приставит, — все повторял он и все рисовал предо мною тип настоящей народной газеты. — Газета должна быть и другом, и учителем своего читателя. Она должна приучить его к чтению, развить в нем вкус и проложить ему пути к книге. Газетный читатель должен дорасти до книжного читателя. Откуда он может знать о новых книгах, кто посоветует ему, какую книгу выписать? Газета посоветует. Только газета. В ней начало и конец и для читателя, и для издателя!
— Помни, Сытин, газета тебе голову приставит…
Вечером того же дня Антон Павлович, чтобы поддержать меня и ввести в литературный круг, устроил маленькое, очень дружеское собрание в Большой Московской гостинице. Пришли сотрудники «Русских ведомостей» [51]и «Русской мысли» [52]— человек двенадцать. Это было очень веселое, очень дружественное и милое собрание. Очаровательный и ласковый, как всегда, Чехов просил у своих литературных друзей поддержки и помощи для меня.
— Надо приветствовать, господа, нашего нового, еще новорожденного товарища, который со временем может вырасти в большого. Я давно люблю Сытина и давно твержу ему про газету, даже насилую его газетой. Это потому, что я верю в него. Потихоньку и помаленьку, но он придет к настоящему, большому делу… Вы увидите… Надо только помочь ему на этом трудном пути, и я надеюсь, что вы, господа, поможете!
Эти слова общего любимца были встречены дружно и весело. Ко мне протянулись со всех сторон бокалы, и я услышал много бодрящих слов и сердечных пожеланий. Чехов был особенно радостно настроен и все повторял:
— До сих пор у нас было только «вчера» и «сегодня». Но придет и «Завтра». Придет же оно когда-нибудь.
Между тем вездесущие и всезнающие московские репортеры как-то проведали о нашей скромной пирушке, и на другой день в «Московском листке» [53]появилась коротенькая заметка, в которой сообщалось, что компания литераторов с Чеховым во главе «приветствовала переход «Русского слова» к новому издателю» и что «были речи и пожелания».
Эта ничтожная заметка наделала мне очень много хлопот. Великий князь Сергий Александрович очень встревожился и велел написать Соловьеву, чтобы главное управление по делам печати взяло с Сытина формальное обязательство в том, что Александров останется несменяемым редактором «Русского слова».
Опять пришлось ехать в Петербург по срочному вызову Соловьева и опять начинать все ту же досадную, нудную канитель.
— Если Александров будет сменен, то газета будет закрыта, — заявил мне Соловьев без всяких околичностей. — Вы должны подписать бумагу, что даете такое обязательство.
— Разрешите мне, ваше превосходительство, прежде чем я подпишу, показать эту бумагу Победоносцеву.
— Зачем?
— Я хочу спросить Константина Петровича и тогда подпишу.
Соловьев передернул плечами, но я все-таки настоял на своем и бумаги не подписал. На другой день, в воскресение, я опять пошел к Победоносцеву.
— Не принимают, — говорит швейцар. — В два часа его превосходительство уезжают в Москву.
Я настаиваю.
— Доложите, что по очень важному, по неотложному делу.
Швейцар пошел докладывать, а через минуту я услышал высокий, противный, какой-то бабий голос Победоносцева:
— Ну, пусть войдет, — раздражительно кричал он на все комнаты.
Точно к удаву в клетку, вошел я в кабинет.
— Что тебе еще от меня нужно? Ведь я все сделал.
— Но вот, ваше высокопревосходительство, есть печальная неприятность… — Я объяснил, чего требуют от меня Соловьев и великий князь.
— Без вас и вашего совета я не могу решиться на этот шаг. А они настаивают…
На своих тоненьких, как камышинки, ножках Победоносцев вытянулся во весь свой высокий рост и опять стал похож на змею, вставшую на хвост.
— Соловьев настаивает. А ты что?
— А я не мог решиться без вас.
— И ты, и он — дураки. Ну ты мог, положим, не знать, но ведь он юрист, я его считал законоведом. Иди и подпиши ему, дураку, не одну, а пять и более бумажек, сколько ему потребуется для известной надобности… Больше они никуда не годятся. Ведь если ты купишь дом, а продавец тебе скажет: если ты моего дворника выгонишь, то дом перейдет обратно ко мне, — что ты сделаешь в таком случае? Конечно, ты положишь в карман купчую, а дворника на другой день — в шею. Я думал, что он юрист, а он… Иди к Соловьеву подписывай бумагу. А, кстати, ты когда у него был?
— Вчерашний день, ваше высокопревосходительство.
— А как же пришел ко мне сегодня, в воскресенье, в неприемный день? А к нему теперь когда пойдешь?
— Завтра, ваше высокопревосходительство.
— Нет, брат, ты иди к нему тоже сегодня, непременно сегодня… Ко мне ты можешь приходить, а к нему нет? Иди сегодня, слышишь? А я у него спрошу потом, когда ты был, и если не пойдешь сегодня, то я тебя никогда больше не приму. Понял?
Что оставалось делать. «Сам» приказал — в воскресенье, значит, надо в воскресенье. Я пошел к Соловьеву прямо от Победоносцева и по дороге все обдумывал обер-прокурорскую притчу о доме и о дворниках.
— Нет, законы-то мы знаем… И я знаю, и Соловьев знает, но кроме законов мы знаем и еще кое-что. Ведь, чтобы купить дом, мне не нужно разрешения Победоносцева, а чтобы купить газету, нужно. Да и покупал-то я ее сначала не на свое имя: мне ведь и хозяина подставного поставили и дворника несменяемого…
Как и надо было ожидать, у Соловьева мне сказали, что сегодня по случаю праздника не принимают. Но я опять просил доложить, что беспокою его превосходительство только по очень важному делу и прошу выйти ко мне хоть в переднюю, хоть на одну минуту. Через минуту Соловьев вышел.
— Что за срочность такая? Что случилось?
В двух словах я объяснил, в чем дело, и просил только об одном: если Победоносцев спросит, был ли я в воскресенье, сказать, что был.
— А о деле я уж вам завтра доложу.
Соловьев был, видимо, смущен, но проявил характер и не спрашивал о подробностях. Зато на другой день я повторил ему весь мой разговор с Победоносцевым, от слова до слова, ничего не смягчая и ничего не утаивая. На этот раз Соловьев почувствовал себя очень неловко.
— Так все и сказал?
— Этими самыми словами, ваше превосходительство…
— Да, это, конечно, незаконно… Я знаю, но надо же было мне успокоить великого князя.
На этот раз я совершенно спокойно подписал незаконное обязательство и уехал в Москву с облегченным сердцем.
Главное было сделано. Я был официально утвержденным издателем, и оставалось только подумать о замене «дворника» настоящим редактором. С удвоенной энергией принялся я за дело и прежде всего перевел всю газету из «Московских ведомостей» к себе на Старую площадь, выписал машины и стал работать, чтобы поставить дело на крепкую ногу.
51
«Русские ведомости» — газета, издавалась в Москве в 1863–1918 годах. В первые годы — орган либеральных помещиков и буржуазии. В 80-х годах в газете принимали участие писатели демократического лагеря, эмигранты-народники: М. Е. Салтыков-Щедрин, Г. И. Успенский, П. Л. Лавров, Н. К. Михайловский и др. С 1905 года — орган правых кадетов; закрыта после Октябрьской революции.
52
«Русская мысль» — ежемесячный литературный, научный и политический журнал, выходил в Москве в 1880–1918 годах. Орган либеральной буржуазии. В 80—90-х годах в газете печатались произведения прогрессивных писателей — Д. Н. Мамина-Сибиряка, Г. И. Успенского, В. Г. Короленко, М. Горького и др.
После революции 1905 года — орган правого крыла кадетской партии. В этот период В. И. Ленин называл «Русскую мысль» «Черносотенной мыслью». Журнал был закрыт в середине 1918 года.
53
«Московский листок» — ежедневная газета, выходила в Москве в 1851–1918 годах. Издатель-редактор — Н. И. Пастухов. Один из первых в России органов бульварной прессы, рассчитанной на обывателя. После Февральской буржуазно-демократической революции «Московский листок» — политический орган, поддерживавший Временное правительство. Был закрыт в январе 1918 года за контрреволюционную пропаганду.